Напишите обязательно, как идут подготовительные работы, что уже сделано, завозят ли руду? Не думайте, что на четыре тысячи километров у меня теперь уменьшилась любовь к вам... Может быть, в четыре тысячи раз умножилось мое беспокойство за институт, за вашу новую работу...»
— Замечательный у нас с тобой старик... — сказала она Лазарю, входя в спальню. Наклонившись над кроваткой Светки, Лазарь любовался спящей девочкой; ей скоро исполнялся год. Она уже свободно разгуливала по кроватке, держась за перила, приподнималась на толстых ножках, причмокивала коралловыми губками.
В сумерках пришла из детского сада Ниночка. Лазарь вышел в коридор, раздел девочку, и, подхватив на плечо, внес в столовую.
— Папа, ты насовсем пришел? — спросила серьезным тоном Ниночка.
— Насовсем.
— Тогда будем играть, а то ты только обещаешь.
— Будем играть.
— Знаешь, что я придумала? Ты будешь дочка, а я — папа...
— Ну, какая же я дочка? Разве у дочки бывает такая лысина? — и он наклонил к ней свою голову.
— А мы по-нарочному...
У девочки были мягкие, как паутинки, волосы.
— А я тебе что-то принес...
— Вкусное?
— Вкусное...
И он передал ей кулек с яблоками.
— Папа, ты с мамой каждый вечер говоришь. Поговори со мной.
Ниночка со всей серьезностью принялась за роль «папы». Она делала «дочке» бесконечные замечания, требовала, чтобы «дочка» хорошо ела и была послушной. Удивительно, как она знала, что нравится родителям и что требуется делать хорошим детям...
Потом вместе пили чай.
В спальне зашевелилась Светка. Лазарь кинулся к дочурке.
— Проснулись? Почему не спим? А глазки сонные... сонные... Бай-бай...
Светка закапризничала. От девочки пахло таким родным, что он готов был целовать ее без конца.
Лиза переменила рубашонку, простыню, вытерла девочку.
— Ай-ай... Такая большая... фи...
— Светка наловила рыбки? — спросила Ниночка, заглядывая в постель.
— Ты тоже была хорошим рыболовом!
Минут через десять Светка уснула, Лазарь уложил ее в сухую постель, накрыл одеялом и снова вернулся в столовую.
Лиза села к роялю. Лазарю видна была тоненькая шея Лизы с ложбинкой сзади, худые плечики, выступавшие сквозь розовую кофточку, руки с напряженными во время игры мускулами. Конечно, Лиза не походила на тех бросающихся в глаза девушек с яркими губами, алыми щеками, с высоко открытыми, как бы выточенными ногами, на девушек, которые обычно занимали секретарские места в наркоматах. В Лизе была душевная простота, человеческая сердечность, она стала ему настоящим другом, с которым он мог делиться большим и малым, мог жить спокойно, и он благодарил судьбу, что она привела его сначала в институт, к Бунчужному, а затем и в его дом.
Лиза играла, а он, прижав к себе умолкнувшую Ниночку, слушал, стараясь разгадать мысль, настроение, вложенные в музыку композитором, представить созданные им картины природы.
— И почему так мало, так редко исполняют у нас Мусоргского? — спросил, когда Лиза окончила.
— Труден он.
— Ну так что?
Лиза перешла на тахту, сохраняя то особое выражение лица, которое бывает у музыкантов, оставивших только что инструмент.
Когда и Ниночка уснула, они забрались в кабинет и там, сидя на диване, говорили о разных пустяках, которых столько в жизни каждой дружной семьи и которые, несмотря на малую значимость, требовали внимания и забот.
Однажды в морозный январский день Лазарю доложили, что его желает видеть какой-то гражданин.
— По линии кадров? — спросил секретаря.
— Нет. Говорит, вы его знаете. Фамилии не называет.
— Кто такой? Пусть зайдет.
Окна кабинета выходили на юг, в комнате было много света, но когда на пороге появился этот человек, Лазарю показалось, что в кабинете опустились шторы, он даже глянул на окна.
Лазарь тотчас узнал его, хотя у посетителя было серое лицо, будто он приехал из далекой дороги, в телеге, и сильно запылился. Одет был в мятое, запятнанное пальто, носившее следы ночевок на вокзалах, в грубую баранью шапку и поношенные валенки. Обветренные, в трещинах и ссадинах лиловые руки были, видимо, обморожены.
Лазарь встал из-за стола.
— Радузев? Сергей!
Радузев продолжал стоять у порога.
— Чего ж... Ну, заходите... Садись.
Лазарь не знал, говорить ему «вы» или «ты».
Радузев медленно прошел к столу; оттаявшие валенки оставили на паркете тусклые следы. Он сел в кресло, держа на коленях шапку, и, уставившись в пол, молчал.
— Какими судьбами? Давно в Москве?
— Я пришел продлить нашу беседу, — мрачно начал Радузев.
— Какую беседу?
— Пришел воспользоваться твоим предложением.
— Каким предложением?
— Предложением, которое ты сделал мне в январе восемнадцатого года.
— Ого! С опозданием на четырнадцать лет?
— Время ничего не меняет.
— Так думаешь? Какое предложение? Я что-то не помню.
— Ты сказал, что я могу пригодиться. Что не каждого взял бы к себе.
— Много воды утекло с тех пор...
— А мне кажется — ни одной капли.
Лазарь насмешливо улыбнулся.
— Ты пришел наниматься на работу? Сам понимаешь, в такой институт, как наш, с улицы не берут.
— С улицы? — голова Радузева качнулась и некоторое время не могла прийти в равновесие.
— Обиделся? Напрасно. Расскажи, где был эти четырнадцать лет, что делал.
