Они ходили по дорожкам, посыпанным желтым хрустящим песком, вдыхали аромат деревьев, согретых весенним теплом; еще листья не распустились, но тугие почки готовы были раскрыться. Рыжекрасные, длинные сережки, как бахрома, свешивались с концов ветвей по шесть, по восем штук вместе. Их покрывала нежная золотистая пыльца.
Анна Петровна повернулась к Дмитрию.
— Тебе хорошо?
Походив по парку, налюбовавшись прозрачным, словно ключевая вода, небом, надышавшись свежим ароматным воздухом, они вернулись к трамвайной остановке.
— Поедем на завод, — предложил Дмитрий, — а оттуда вместе с рабочими пойдем на демонстрацию.
Он хотел показать Анне Петровне, как комсомольцы украсили мартеновский цех. В последнее время Анна Петровна реже бывала на площадке, ее школу перевели в соцгород. Она приходила на завод только для того, чтобы навестить учеников, узнать, почему тот или другой пропустил урок.
Вдоль остекленной вверху стены мартеновского цеха висело снаружи красное полотнище: «Привет славным передовикам-мартеновцам! Дадим нашей Родине к Первому мая первоклассную сталь!»
Они перешагнули через железнодорожное полотно и поднялись по лесенке на печной прогон; подошли к печи: оттуда в это время скачивали шлак. Анна Петровна со страхом вскрикнула:
— Не подходи близко! Там огонь...
Дмитрий подмигнул сменному инженеру...
Зазвонили в колокол, Дмитрий повел Анну Петровну к парапету над разливочным пролетом. В этот миг розовый искрящийся металл ринулся по желобу в ковш, и белые звезды забросали рабочих. У отверстия печи стоял юноша в синих очках, прикрепленных к козырьку фуражки; он спокойно смотрел, как бежала выпущенная сталь.
Анна Петровна прикрывается рукой от слепящего света и, зачарованная, смотрит на невиданное зрелище.
— Это... это не люди... На них молиться надо! — сказала взволнованно. — Какой необыкновенный труд!
Ее услышали рабочие и улыбнулись.
Вышли из цеха, поднялись на площадку печей второй очереди. Оттуда открывался вид на петлю реки, пустырь, на далекую зеленую щетку леса, на голубые вершины гор.
Анна Петровна вздохнула.
— Мне так хорошо, что я боюсь за наше счастье... Но я его не отдам никому! Слышишь, Дмитрий?
В это первомайское утро произошло много нежданных встреч.
К пуску цехов первой очереди строительства приехал Джонсон. Он не был на площадке два года и сейчас ничего не узнавал. Ему показалось, что цехи стояли не на том месте, где намечались по генеральному плану, что вообще перешли на другую строительную площадку. С Джонсоном явилось несколько американских друзей, обвешанных биноклями, «лейками», термосами. Американцы смотрели на крупнейший в мире завод, как на свалившийся с неба в тайгу метеорит-уникум... Ходили, щупали, что только можно было общупать, отходили от объектов на приличное расстояние, рассматривали в бинокль, опускались в котлованы строительства второй очереди.
Гребенников сухо встретил гостей, но Джонсон предъявил бумажки, разрешавшие осмотр строительства, и Гребенников вынужден был не чинить препятствий.
— Ваши впечатления?
— О!.. Это колоссально! Колоссально! Вы разрешите более обстоятельно поговорить с вами в свободный для вас час? — просили они.
— Не отказываюсь. А ведь вы, мистер Джонсон, могли нас подвести... — сказал Гребенников в конце беседы.
Джонсон смутился, не зная, впрочем, что именно в виду имел Гребенников.
— Фирма отозвала... Я ни при чем. Служащий... Дисциплина...
— Я не об этом. Помните, квершлаг?
— Какой квершлаг?
— Тот, что у нас значился под литерой «К»?
— Не помню...
— Могу напомнить. Я тогда только что приехал на площадку, мы вместе объезжали угольные месторождения и рудники. Я обратил ваше внимание на залегание. Вы ответили, что квершлаг «К» не представляет интереса. И не только заявили, но сняли эту точку с плана разведок. Но вы сшиблись, у меня неплохая память: просматривая план разведок уже несколько месяцев спустя, я обратил внимание, что квершлаг «К» отсутствует. От этого квершлага мы потом пошли на юг и набрели на полиметаллические залежи, иметь которые хотела бы любая индустриальная страна...
Джонсон ничего не ответил, он примял пальцем табак в своей трубке, но не закурил ее, а засунул в боковой карман.
Когда Джонсон и его компаньоны ушли, Гребенников заметил журналиста, сидевшего на ступеньках лестницы близ литейного двора доменной печи. Вместе с журналистом были Журба и инженер Волощук; втроем они о чем-то оживленно беседовали.
— Как ваши успехи, товарищ Николаев? — спросил Гребенников, уже встречавшийся с журналистом накануне пуска мартеновских и доменных печей: журналист представлял центральную газету.
— Успешно, благодарю вас, — улыбнулся Николаев. — Послал несколько «молний», написал большой очерк о людях комбината.
— Большой и так скоро? Сколько вы у нас — два дня?
— Профессия, Петр Александрович!
— Но ведь быстрота может обернуться против автора дурной своей стороной.
— В каком смысле?
— А в таком, что иной раз читаешь и краснеешь. На мартене выпускают блюминги, а домна выдает профильный прокат!
Все рассмеялись.
