Сошли, взяли под уздцы. С трудом спускались по отшлифованным водой камням. И вдруг перед глазами всех открылось зеркало озера...
Остановились. Нельзя было не остановиться перед таким зрелищем. Это было высокогорное озеро, окруженное лесом.
— А вы знаете, — сказала Женя, — это озеро совсем как Большой Вудьявр в Кировске. Ну, как два брата!
Группа привязала лошадей к деревьям и пошла к воде. Мягкая, чистая, прозрачная, она лишена была жизни. По крайней мере, никто даже при пристальном разглядывании не заметил ни одной рыбешки. Только несколько водяных пауков коробили то здесь, то там поверхность. Вода казалась черной, словно крышка рояля.
Пока лошади отдыхали, люди поднялись на вершину горы. Тропа огибала высокий берег озера и шла то по открытому склону, то по кромке леса. С вершины горы озеро показалось тенистым прудом. Еще несколько метров подъема — и пропали последние деревья. В тишине звучно зажурчал ручей. Сотни таких ручьев образуют алтайские реки. Сейчас группа присутствовала при рождении одного из ручьев: ему давал жизнь тающий снег. Журба пошарил рукой в траве и нашел расщелину, по которой тек ручеек.
Вот и вершина. Снежный зернистый покров обнимал ее. Было начало августа, стоял солнечный жаркий день, а здесь лежал снег. Журба расчистил палкой черствый наст, в котором весело искрились синие огоньки, и отломил кусок снега. От него пахло свежестью.
Вдруг что-то ударило его в затылок. Журба оглянулся. Женя! Румяная, возбужденная, она лепила снежки и швыряла в него.
Журба слепил большой ком и побежал. Женя оступилась, упала. Он схватил ее за руки.
— Ну, будете швыряться? Будете? — и забросал ее лицо, шею снегом.
Женя вдруг побледнела.
— Оставьте. — Она опустилась на снег.
— Что с вами? — спросил он в тревоге.
Она взяла его руку и приложила к груди. Под его ладонью часто-часто и сильно стукало сердце.
«Но почему так часто?» — подумал Журба.
— Что с вами?
— Мне плохо... Я не привыкла к высоте...
Подошел Абаканов.
— Тысяча семьсот метров над уровнем моря! — сказал он. — Теперь до нашей площадки рукой подать.
— Жене плохо, — тихо сказал Журба.
Абаканов опустился на колени.
— Что? Что с вами? Женечка!
— Высотная болезнь. Слабое сердце, — пояснил Журба и взял Женю на руки. Она была легкая, как прутик.
Но она тотчас пришла в себя и высвободилась.
— Спасибо. Не надо. Мне лучше.
Она приложила снег к вспотевшему лбу и посидела несколько минут, склонив голову на колени.
— Теперь хорошо. Совсем хорошо.
— Пойдемте к озеру! — строго сказал Журба. — Внизу вам будет лучше.
— Нет. Минутку. Вы идите. А я еще посижу.
Никто не ушел. Немного спустя Женя совсем оправилась. Она поднялась и долго смотрела кругом.
Солнце в этот момент осветило дальние гребни гор, розовые, золотистые, белые. Облака шли низиной, по ущельям и складкам; там клубился туман, и казалось, что горы снизу обкуриваются дымом от гигантского костра.
— Какой простор! — воскликнула Женя. — Мне совсем хорошо. И сердце успокоилось.
Журба шел по ослепительно чистому, блестящему, будто круто накрахмаленное полотно, снегу и смотрел, как Женя срывала у кромки снега фиалки. Они были величиной с садовые анютины глазки, очень нежного запаха.
— Ступайте теперь вот по этой тропе вниз, а мы поднимемся вон на ту вершинку, — сказал Журба Жене.
Но девушка заупрямилась:
— Не волнуйтесь! Я чувствую себя совсем хорошо.
Отдохнули, лежа на снегу. Минут через тридцать были на соседней вершине. И снова на всех нахлынуло чувство ни с чем несравнимой легкости от обилия простора, воздуха и сверкающих на солнце снегов.
— «Горные вершины, я вас вижу вновь...» — запел Журба. У него оказался приятный баритон.
— Черт возьми! Наконец-то и вас разобрало! — торжествующе воскликнул Абаканов.
Сошлись внизу часа через три. Сановай принес Жене бурундучка и предложил снять шкурку.
...Спуск. Шумят деревья. Откуда-то доносится свист. Гаснет солнце, опускаясь в расщелину, как в чашу. Тропа уводит в глушь тенистого, холодного леса, где деревья сплошь обвешаны зеленым лишайником. Призывно журчат, вызывая жажду, ручьи. Они текли среди камней и травы, и их нельзя было найти.
На шестой день пришли к большому аилу, расположенному вдоль дороги.
— Маралы, — сказал Кармакчи. — Совхоз.
Желтой шерсти, нежные, хрупкие, маралы, не боясь людей, шли на зов к ограде, протягивая головы.
— Какие они... как жеребеночки! — воскликнула Женя.
Всезнающий Абаканов на ходу прочел лекцию. Нового Журба в его словах ничего не нашел, но должен был признаться, что Абаканов — хороший рассказчик. О чем бы ни говорил, все получалось у него интересно. Тут было и об одиночестве старых оленей, и о борьбе за самку, о криках, приводящих молодых оленей в трепет, о пантах и их целебных свойствах, об экспорте пантов в Китай и Монголию, о долговечности оленей, о мароловодческих совхозах и гибридизации яка-сарлыка с местной коровой.
— А что это такое изюбр? — спросила Женя.
— То же самое, что марал. По-сибирски. В ликбез, в ликбез надо вам, девушка!
Женя вспомнила Пришвина и назвала одну нежную самочку Хуа-лу...