Но Бунчужный не сдавался.
— Горько! — кричал он. «Вообще, раз вечеринка, надо петь и целоваться. Так по крайней мере было в мои юношеские годы». Кстати, профессор припомнил, что после немногих, в сущности, рабочих и студенческих вечеринок он во всю свою остальную жизнь не знал, что такое повеселиться непринужденно, среди своих.
Так сама собой родилась песня:
Бунчужного поддержал один Шарль Буше:
Песня не удалась.
— Другие времена, другие песни! — еще раз повторил Шарль Буше улыбаясь.
Тогда молодежь запела «Коминтерн».
пели дружно, торжественно, под аккомпанемент Жениного концертина.
Этой песни не знали ни Бунчужный, ни Шарль Буше, но мелодию подтягивали.
— Давайте споем теперь что-нибудь такое, что знают все, — предложил Бунчужный.
Сошлись на «Стеньке Разине»... Песня полилась бойко, хотя вначале и не очень стройно. Бунчужный почувствовал вдруг горячую влажность в горле. «Годы... Годы... А давно ли я в косоворотке, подпоясанный шелковым шнуром с кистями, тянул баском, катаясь на лодке?..»
После «Стеньки» Женя спела «Средь шумного бала...» Пела она стоя; правая нога была на перекладине кресла, и платье туго обтянуло девичью фигурку.
Шарль не отрывал от Жени глаз.
Но удивил всех на вечеринке Николай Журба. Он поднял рюмку «За поэзию!» и принялся читать Маяковского. Читал пять минут, читал десять.
— Ты, может быть, и стихи пишешь? — спросил Гребенников.
Николай улыбнулся.
— Выпьем, друзья мои, за то, что благодаря мудрости партии, благодаря воспитательной силе нашего строя мы, люди, бывшие в прошлом на разных координатах — политических и социальных, теперь вместе и делаем великое народное дело! — предложил Гребенников.
Это был замечательный тост! Шарль Буше даже растерялся от неожиданности. Бунчужный с восторгом посмотрел на начальника строительства и хлопнул в ладоши.
— Друзья! — воскликнул Шарль Буше. — Пятнадцать лет назад мы не могли бы сидеть за одним столом и говорить, что участвуем в строительстве такого великого дела, как социализм!
— Мне было тогда четыре года... — улыбнулась Женя.
Шарль рассказал несколько эпизодов из сражения на Марне, где он за три дня — с 6 по 9 сентября четырнадцатого года пережил больше, чем за всю предшествующую жизнь.
— Мы отогнали бошей за пятьдесят километров, но чего нам это стоило! Вы видите! Вот посмотрите! — Он наклонил голову и показал тонко сделанный шов на темени. — Двухлетний курс лечения... Трепанация черепа...
Но Женю рассказ не тронул: это ведь не гражданская война! Героизм Шарля был не на пользу революции!
Молодежь попросила Гребенникова рассказать о гражданской войне.
— Пусть вам расскажет товарищ Журба. Мы воевали вместе. И нас однажды на расстрел вели вместе: Журбу, меня и нашего друга Лазаря Бляхера.
Журба отмахнулся.
— Нет, уж ты, Петр, лучше расскажи сам.
— Да ведь я нагоню на вас тоску! Стоит ли?
— Стоит! Рассказывайте! — упрашивала Женя.
Тогда Гребенников рассказал, как их троих повезли на расстрел и как нежданно их спасли.
— И кто нас избавил от смерти, до сих пор разузнать не можем.
От рассказа повеяло такой жесткой правдой, что у большинства сердце сжалось.
Потом рассказал несколько боевых эпизодов, показал на ранение: осколок ручной гранаты оставлен был в руке навечно.
После рассказа никому не хотелось говорить. Война продолжалась, этого никто не забывал, только велась она без пушечных выстрелов, скрытно: в генеральных штабах, в кабинетах министерств иностранных дел, в замках промышленников.
— Ну, вот вы и расстроились, — сказал Гребенников, — а не нужно. Кто не воевал, еще повоюет! Для героизма у нас и теперь сколько угодно поводов и возможностей! Итак, за наши прошлые и предстоящие победы!
— Ура! Ура! —дружно кричали все.
— За мудрость победившего класса и его великих вождей! — поднял бокал Бунчужный.
— За отечественный ванадий!
Когда настроение уравновесилось, Николай еще раз принялся читать Маяковского, Женя под аккомпанемент концертино спела романс «Помнишь ли ты это море...», Митя Шах занялся фокусами: он «выжимал» из ножа воду, отбивал и снова приставлял себе пальцы, угадывал имена и числа; Волощук ловко протрубил арию торреадора.
В три часа ночи в соцгороде и на рабочей площадке погас свет.
— Что за черт?
Журба бросился к телефону:
— ЦЭС? ЦЭС?
Телефон не работал.
Шарль зажигал спичку за спичкой.
— Дайте свечу! Свечу! — приставал он ко всем.
— Свечей никто сейчас не производит. Неужели вы этого не знаете? — холодно отрезала Надя.
— И вдруг все услышали взрыв...
Гребенников пружинил телефонную рогульку, но в трубке покоилась тишина.
— Авария! — сказал он очень тихо, а про себя подумал: «Диверсия...» — провода были перерезаны.
Слово «авария» прозвучало в три часа ночи в темной комнате особенно громко и страшно.