— Товарищи! Я сибиряк. Печеклад. Фамилия моя Ведерников. Работаем мы на строительстве не плохо, только не все у нас делается, как надо. Когда строишь себе дом, знаешь, что к чему и что должно получиться. А у нас здесь, думаю, не все знают, что к чему и что получится... Мы ведь не на хозяина строим, не на хозяина работаем: поденку отбыл — и шабаш! Нет, ты мне расскажи, что к чему, чтоб я и сам понимал и другому рассказать мог! И чтоб на строительстве не было у нас ни одного человека, который не знал бы, что он делает и для чего он тут нужен. Так я думаю. И прошу извинить, если неправильно говорю.
Николай Журба покраснел.
«В мой огород камень... А ведь старик прав...»
— Потом перебрасывают нас часто с места на место. Только приспособишься, а тебя на другую работу! — сказал Яша Яковкин, покручивая мальчишеские свои усы. — Я здесь, кажется, все работы перепробовал. Так не полагается. Строительство наше — самое мне родное дело. Приехал, когда ничего здесь не было. И могу сказать, что первую лопатку я взял в руки. И первый кубометр бетона я заливал под домну номер один. И буду работать, пока всего не выстрою!
Гребенникову показалось, будто теплой рукой коснулись его сердца. Он наклонился к Бунчужному и на ухо сказал:
— Вот какие у нас люди, Федор Федорович...
«Надо немедленно созвать людей, поговорить с ними еще и еще раз, — думал Журба. — Раскрыть людям глаза на то, что делается в нашей стране, что делается за границей. Поговорить по душам в простой беседе, как можно проще и доходчивей. И о строительстве чтоб знали, как если б строили себе дом. Правильно сказал печеклад Ведерников».
Потом поднялся профессор Бунчужный. Он был бледен, и это заметили.
— Дорогие товарищи! — сказал профессор. — Я познакомился со строительством, познакомился немного с вами. Хорошие на Тайгастрое люди! Просто чудные люди! И спокойно об этом мне, старику, говорить нельзя...
Голос у Федора Федоровича дрогнул.
Пока профессор справлялся со своими чувствами, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как кто-то закрыл деревянный портсигар.
— Начальник строительства товарищ Гребенников, и товарищ Журба, и я, мы сейчас разрабатываем план большого наступления по всему фронту. Близятся правительственные сроки. Нашей стройкой интересуется Иосиф Виссарионович. Мы должны хорошо, очень хорошо работать.
Профессора снова охватило волнение, и он на несколько секунд прервал слово.
— Я дрожу вся, — шепнула Надя Мите Шаху.
— Товарищ Журба хорошо сказал, что слово «днепростроевец» звучит гордо. Пусть же и слово «тайгастроевец» звучит еще более гордо! И пусть весь мир увидит, что может сделать советский человек, у которого есть такая партия, как коммунистическая партия, и которого ведет к победам такой человек, как наш дорогой Сталин!
Зал гремел от аплодисментов, а профессор сидел смущенный и в то же время необыкновенно радостный.
На закрытом партийном собрании, которое состоялось после общего собрания, Гребенников сказал:
— Подъем — подъемом, но нас здорово почесали сегодня беспартийные рабочие. Думаю, что все коммунисты чувствовали себя не лучше меня... Переброска с места на место. Строят, не зная что. Это — серьезные вещи! В «части политмассовой работы», как говорят некоторые ораторы, у тебя, товарищ Журба, дело швах! Собери агитаторов, потолкуй с ними, дай установку, как вести работу. Надо помнить, что это не очередная кампания. И, пожалуйста, потом мне не докладывайте, что прочитано по цехам столько-то лекций, проведено столько-то докладов! Сказанная вовремя толковая фраза стоит порой больше целой лекции. Коммунист обязан помнить, что он всегда и во всех случаях — коммунист, значит, — борец, агитатор, воспитатель, педагог!
«Но ведь и я то же самое думал во время собрания», — утешил себя Журба.
На этом собрании партийный комитет закрепил членов и кандидатов партии за участками для проведения постоянной политмассовой работы, за которую и должен был отвечать.
После собрания Надя поспешно вышла из зала, чтобы ее не заметил Николай, и направилась в доменный, к Жене Столяровой.
Жени, однако, она не застала в ячейке. Тогда пошла по тропинке к заводскому клубу. Узкая тропинка, извивавшаяся между горами песку и ямами, освещалась скудно. Шла Надя медленно, отгоняя все, что причиняло беспокойство. В душе своей она решила, что Николай для нее утрачен и что она ничего не сделает для того, чтобы вернуть его. «Была радостная встреча. Пусть она и останется радостной».
И вдруг она увидела знакомую фигуру...
Надежда остановилась. Хотела сделать шаг в сторону — там лежал кирпич, можно было спрятаться. Но стало стыдно, и, пересилив себя, она вышла на тропинку.
— Надя! Я ищу тебя!.. Надя!.. Родная...
Николай бросился к ней, протянув руки.
Она посмотрела ему в лицо. Возбуждение, окрасившее щеки во время выступления, ушло, и, может быть, поэтому лицо его казалось сейчас беспредельно усталым.
— Я не спал три ночи... На подсобном заводе разворовали продукты... потом собрание... Как я ждал встречи!..
Надежда кинула взор на сапоги, забрызганные цементом, и что-то материнское шевельнулось в сердце.