Журба с удовольствием лег на горячую плиту и подставлял солнцу то один, то другой бок. Все его тело было в зернышках, которые никак не проходили.
...Короткий отдых, и снова машина мчится дальше и дальше. Вот и паромная переправа. Через буйную реку переброшен трос. Он закреплен на берегах в высоких стойках. Завидя машину, паромщик направляется с противоположного берега навстречу. Плот мчится с бешеной скоростью, колесо дико визжит на тросе.
Погрузка отнимает не более пятнадцати минут. Группа отчаливает от берега. Течение кажется еще быстрее, трос натянулся и гудит, будто басовая струна рояля. Вода захлестывает бревна парома, молочная, пенная. Журба велит сложить вещи в центре парома. Паромщик налегает грудью на длинный руль.
Женя стоит у борта и, глядя на воду, говорит:
— Вот если б сейчас лопнул трос...
Паромщик глянул, и Женя смутилась.
На той стороне открывается деревянный сруб и белые палатки. Это конная база. Паром причаливает точно к месту, где вбиты сваи. Небольшой помост заменяет пристань.
Группу встречает старший проводник конной базы Василий Федорович Кармакчи — невысокого роста, широкий в плечах алтаец, свободно говорящий по-русски.
— Лошади готовы, — говорит он, познакомившись с Журбой, — когда решаете выехать?
— Пусть люди немного отдохнут перед трудным переходом.
— И это можно, — Кармакчи снисходительно улыбается.
У него плюшевая зеленая шапочка, отороченная рыжим мехом, брезентовые сапоги с очень высокими голенищами, отвернутыми вниз, на голень; у колен сапоги перевязаны ремешком. Улыбается Кармакчи хитро, как бы скрывая что-то. На вид ему не более тридцати пяти; несколько волосков на верхней губе и на подбородке черны, как тушь, на лице ни одной складочки, ни одной морщины; глаза молоды, взгляд остер.
— Товарищи! Каждый занимается своим делом. Отправляемся завтра на рассвете! — объявил Журба группе.
Разошлись. Одни пошли к реке стирать побуревшие от грязи и пота рубашки, другие улеглись на цыновках под палатками, третьи побрели в тайгу.
Осмотрев лошадей и распределив вместе с Василием Федоровичем Кармакчи вьюки, Журба вышел на тропу. Было часов десять вечера. На Алтае сумерки коротки: сразу же после захода солнца наступает темень, густая, мягкая, — без фонаря не обойтись. Журба шел все дальше и дальше, и мысли были беспокойные, и от них не отделаться. С кем же он должен был начать строительство? Он знал коротенькую жизнь Жени Столяровой, с которой чувствовал себя как с сестрой; черноусый Яша Яковкин, комсомолец, также только начинал свою жизнь, хотя побывал уже и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии, и на Урале. Он чего-то искал, но чего — Журба так и не мог понять. Десятника Сухих манила жажда повластвовать на новом месте. Это чувствовалось, хотя Сухих держался в сторонке. Коровкин-отец не забывал обиды... Бородатый мужик... Кряжистый. Не легко с ним будет. Но сын — свой. С каждым разом Журба открывал в Пашке что-либо хорошее и радовался за паренька, что его не задела ржавчина. С Абакановым Журба держал себя как со старым другом, верил ему, хотя в дороге они больше говорили о делах и меньше всего о личной жизни. «Есть же такие люди, которым веришь, даже не узнав их как следует. Но, кажется, он и инженер неплохой».
Побродив часа два, Журба решил вернуться домой. Вероятно, незаметно для себя он сошел с тропы, потому что высокая росная трава обхватила его ноги. Он пошел в сторону, но трава стала еще выше и гуще. Вернулся назад — та же картина. И потом, куда уже ни шел, всюду обнимала его мокрая трава, высокая, по грудь. Проблуждав с полчаса, он увидел огонек. Пошел на свет. Какое-то строение. Незнакомое, — днем его не было на базе. С диким лаем сорвалась собака. От проклятого волкодава он с трудом отбился подобранным суком. Кто-то из темноты прокричал ему по-алтайски. Видимо, указывал, куда итти, может быть, звал в дом. Но Журба не понял. Он выбрался наконец на какой-то пригорок. Взглянул на часы: фосфористые стрелки показывали половину первого. Побродив еще немного и не найдя базы, решил заночевать. Сел под деревом на мягкий мох и с досадой смотрел на черное небо, отчетливо выделявшееся среди верхушек деревьев. Вероятно, он тогда же и уснул.
Рассвет пришел многоцветный, яркий, все небо залили розовые краски, и облака казались белыми островками, а небо — морем. Было очень досадно, когда шагах в пятидесяти он увидел свою базу...
— Где пропадали? — с беспокойством спросила Женя. — А мы ищем... ищем. И я спать не могла...
Он пробормотал что-то, притворившись, что занят предстоящим переходом, и пошел на конный двор.