— Я сказал... Мы про запас ничего не оставляли. Каждый отдавал, что имел. А если надо быстрей, то тут вы должны что-то придумать инженерное. Может, третий подъемник поставить или другое что...
— Первое августа — это не праздник, это не седьмое ноября! — заметил Белкин, опасаясь, что первенства ему не удержать, если ребята поднажмут.
— Стыдно так говорить! — с возмущением сказала Столярова. — Слово комсомольское дали к первому августа кончить. Значит, надо кончить. Праздник или не праздник, слово комсомольца — закон!
— Верно, товарищ Столярова. Я тоже так думаю — дал слово, держись! А сорвешься — гордость потеряешь, комсомольскую гордость! — поддержал Женю Ванюшков.
— Товарищи! Ставить третий подъемник нельзя. Будем думать, что бы такое техническое ввести, чтоб облегчить и ускорить работу. Никто не считает, что вы работали и про себя что-то там оставляли. Но вы сами знаете, что дает в работе навык, сноровка. В первые дни вы и нормы не выполняли, а потом с каждым днем пошли выше и выше. Вот про это речь идет. Сноровка, опыт помогут еще увеличить выработку, — заявила Надя.
— Что говорить!
— Сейчас хотим посоветоваться с вами насчет субботника, — сказала Женя. — Как вы смотрите?
Бригада задумалась.
— Можно и субботник, — ответил за всех Яша Яковкин. — Здесь люди новые. А вот когда мы пришли на площадку и ничего тут не было, все работали, не считаясь с днями, и в праздник, и в будни. Раз дали слово, сдержим. На субботник пойдем!
— Дружно возьмемся, и субботник поможет! — поддержали Яковкина товарищи.
— Так как же решим? — спросила Надежда. — Мы вам, товарищи, навязывать субботника не станем. Если не хотите, обойдемся и без субботника.
— К чему разговоры! — возмутился Яша. — Да где это видано, чтоб комсомольцы отставали? Если поможет делу, так и два, и три субботника устроим! И об этом говорить нечего. И ты, Шутихин, признай перед всеми, что сказал неправильно! И ты, Белкин, тоже. После работы сегодня останемся!
— Останемся! Иначе быть не может!
После гудка рабочие комбината вышли из-за лесов, кирпича, камня, точно муравьи из потревоженного муравейника. Узкие перекрещивающиеся тропы заняли цепочки людей. Все движутся к проходной.
— Полчаса отдыха и за работу! — объявил бригаде Ванюшков. — Кури!
— Вон батя! — сказал Пашка Коровкин, увидев отца, возвращавшегося с работы.
Тот поманил его к себе. Пашка подошел. Они сели на бревне, в стороне от людей.
Отец густо оброс черными волосами. Он смазывал их на ночь маслом, и они, набрав за день пыли, превращались в лохматый куст. Глаза его горели, как уголь на ветру.
За свое сходство наружностью с Распутиным Коровкина звали на площадке Гришкой, хотя настоящее имя его было Никодим.
— Стараетесь? — насмешливо кинул он, показав на бригаду, в которой работал Пашка.
Сын молчал.
— Старайтесь! Старайтесь... Может, ваша власть чем и отблагодарит... Лапотошки худые выдадут...
Пашку будто стегнули по живому.
— И когда это у вас, папаша, пройдет?
Никодим с презрением глянул на сына.
— Никогда не пройдет, сынок... Никогда... Чужой ты мне стал. Отцу чужой... А думал, выращу на старость кормильца...
— Эх, папаша...
Некоторое время они молчали.
— Позвал тебя вот зачем: уходить собрался отсюда... Не любо все... Одежонку вот справлю и — вира... Пойдем, сынок, вместе. В город. Тут жилы надорвешь, кому нужен будешь?
Пашка молчал.
— Чего молчишь?
— Не пойду, папаша, никуда...
— Здесь останешься?
— Останусь.
— От матери и отца откажешься?
— Не о том вы, папаша! — Пашка смотрел в сторону, на дорожку, по которой возвращались рабочие с завода, на возвышавшиеся здания цехов, на высокие трубы, которые, если внимательно присмотреться, качаются на ветру. — Никуда не пойду, папаша... У вас — ночь темная... Ничего впереди... Одна злоба лютая. А я выучусь здесь. Человеком стану...
— Сопляк ты еще... — Никодим зло сплюнул. — Выпустил я тебя из своих рук, пащенок!.. Учись... учись... Только позабудь, что у тебя отец с матерью есть!
— Прощайте, папаша! Больше говорить нам не о чем.
И Пашка тяжело зашагал к бригаде, суровый, с крепко сжатыми зубами.
На субботник явились все. Ночью работа шла споро, дружно.
Вдруг Коханец заметила, что выкладка шла не тем кирпичом. Проверила: не та марка!
«Что случилось? — с тревогой подумала она. — Субботник может свестись ни к чему».
Работу остановили. Комсомольцы щупали бадью и, нагнувшись вниз, кричали:
— Кто там путает? Какую марку даете?
Пришел Роликов. Проверил.
— Не пойдет!
Пришлось разобрать часть ряда.
Коханец занялась расследованием. В эти дни всеобщего подъема как-то и не верилось, что могут быть люди, которые сознательно пойдут на то, чтобы навредить, напортить, помешать радостно работать.
— Откуда брали кирпичи? — обратилась она к каталям.
— Нам выдали. Везем, что дают.
Коханец переписала людей, узнала, откуда шла подвозка, кто дал наряд.
Катали недавно прибыли на площадку. «Значит, где-то скрывались матерые волки».