Путник назвал ближайший аймак, значившийся на карте, с которой Журба не расставался.
— Кумандинец?
— Туба. Охотник.
На плече у него висело старое длинноствольное ружье. Тубалар ел с ожесточением, утирая лицо рукавом, и было непонятно, почему он так голоден, если вышел из аймака, который отстоял сравнительно недалеко от лагеря. После еды он рассказал, хотя его никто не спрашивал, что идет в соседний аймак за порохом и дробью; он сдал на пункт «Заготпушнины» шкурки, ему следует охотничий паек.
— А разве в вашем аймаке нет пункта? — спросил Абаканов.
— Есть. Только я охотился в другом месте и сдал туда.
Говорил он, улыбаясь и щуря маленькие глаза. И было трудно понять, смотрит ли он на вас или на соседа, улыбается ли приветливо или с насмешкой.
Когда охотник ушел, Абаканов сказал:
— Черт их знает, шляются! Чужая душа — потемки. Может, какой-нибудь самурай...
В восемь вечера прибыли к русской старообрядческой заимке. До площадки завода оставалось, по словам Кармакчи, километров сорок. Переправлялись на пароме через шумную реку уже в сумерках.
— Знаете, что за река? — спросил Кармакчи. — Тагайка! Ваша река! Только здесь она поменьше, а там, на строительстве, широкая.
— Тагайка! Так вот она какая... Тагайка!
И Журба смотрел на нее какими-то особенными глазами, и была она ему сейчас дороже всех других рек.
— А ведь красивое имя: Тагайка! Правда, девушка?
Паром вели старик и пятнадцатилетняя дочь его, Арбачи. Путникам очень понравилась девочка, ей стали дарить подарки: Яша Яковкин — платочек, Женя — кусок туалетного мыла, сохранившийся в кармане лыжного костюма, Абаканов — деньги. И пока переправлялись на пароме, Яша и Абаканов не отходили от улыбающейся Арбачи.
...Вечер.
После ужина Журба пошел к проводникам. Василий Федорович лежал на потниках и курил канзу. Старик-проводник прихлебывал из котелка суп, Сановай ел консервы. Остальные конюхи лежали возле костра и пили чай.
— Добрый вечер! — сказал Журба.
— Садитесь! Откушали? — Кармакчи слегка приподнялся.
— Спасибо, поужинал.
Старик оторвался от котелка и что-то сказал по-алтайски.
— Говорит, завтра будете на заводе, немного затянулась дорога. Дожди. Приходилось, как заметили, итти где посуше. Подложи в костер! — кивнул Василий Федорович мальчику.
Сановай без слов встал и подбросил нарубленных веток. Костер затрещал, огонь весело взметнулся в черное, без единой звездочки, небо. На одно мгновение лицо Сановая стало яркокрасным, только губы и глазницы были черные.
— Хороший мальчуган!— сказал тихо Василий Федорович, кивая на подростка. — Басмачи убили отца и мать. Был он такой, — Кармакчи показал рукой, каким был тогда Сановай. — Воспитываем колхозом. Учиться вот надо. А до аймака далеко.
Сановай вернулся в палатку и принялся убирать посуду.
Выкурив канзу, Кармакчи налил в консервную банку чая.
— Не откажетесь?
— Не откажусь.
Василий Федорович пил чай не спеша, видимо испытывая особенное удовольствие; большим и указательным пальцами он отламывал куски лепешки. Напившись, снова лег на потники, а под голову удобнее подложил седло.
— Последний перегон. А там расстанемся. Вы строить будете, мы — проводить путников.
— А вы на строительство не собираетесь?
Кармакчи задумался.
— Специальности нет.
— А если б имели?
— Если б имел, почему не пойти! Ходить по тропам разве лучше?
— Правильно!
Помолчали.
— Если серьезно хотите на стройку, что-нибудь придумаем. Вы ведь член партии?
— Член партии. Только у нас до райкома далеко. И самому все приходится делать. Руководство слабое.
— Через месяц, через два приходите на площадку. Я постараюсь найти подходящую работу.
— Ладно.
Снова помолчали.
— Как народ смотрит на наше строительство? — спросил Журба.
— Алтайцы? Как кто. Новое это для нас. Больше, известно, скотом занимались. И пушниной. И орехами. Промывали, понятно, и золото. Песок у нас хороший. На бутарах промываем. Но, по правде, жили, знаете, до революции как за китайской стеной. Кто нами интересовался? Баи да кулаки. Урядники. Плохо жили. Я в гражданскую войну света повидал. Против зайсанов воевал. И против царских генералов. Про Анненкова слышали? И против него воевал. Я с русскими хорошо дружил.
Василий Федорович затянулся поглубже. Он был в хорошем настроении, группу довел благополучно, и Журба нравился ему своей простотой.
— Алтай — край богатый. Нет ему равного. Может, только Урал. Чего только у нас не найдешь! И золото есть, и другие ценные металлы. И камни разные. И уголь. А жили — будто в яме. Взять хотя бы семейную жизнь. Ты когда женился? — обратился он к старику по-алтайски.
Старик заулыбался. Бороденка его смешно задвигалась.
— Мал-мал жена... тринадцать год...
Он долго говорил по-алтайски, резко жестикулируя.
— Вот видите. Говорит, женился, когда ему было тринадцать лет. Жена на три года старше. Такой обычай. Он — мальчик, она — уже девушка, шестнадцать лет. За невесту платили калым. Счастья, конечно, мало: вырастали чужие друг другу. Мужчина брал другую жену. На что ему старуха! А первая жена — молчи...
Старик догадывался, о чем шла речь, и поддакивал, покачивая головой.
— Мал-мал плёхо...
