В шесть вечера я лежу на диване в своей комнате, прикидывая предстоящие расходы. После увиденного днем у меня не было сомнений, что в заведении я первый и последний раз, но под конец смены состоялся разговор с Биней, в котором помимо прочего были названы оклад и режим работы. В нынешних условиях и то, и другое оказалось сказочным. Каких-то четыре месяца отделяли меня от Флоры и Чикаго, с учетом ренты, еды, прочих расходов и денег с собой. Я представляю лицо отца, когда билет будет лежать перед ним и сомнений больше не остается. В смешанных чувствах я решаю что-нибудь организовать перекусить. В холодильнике находятся несколько мерзлых сосисок, пакет с гречкой на столе. Найдя подходящий ковш, выхожу на кухню и отворачиваю кран с горячей водой. С щелчком включается газовая колонка в двадцати сантиметрах от лица. Набираю воду в ковш.
— Куда вы так отворачиваете?! — слышу голос за спиной. — Сказано ведь, нельзя так выворачивать регулятор! — говорит дядя Миша и сбавляет температуру. — Чем слушаете-то?
— Я ничего не выворачивал. — говорю. — И вообще первый раз воду здесь включаю.
— Да вы все всегда не при чем. Вроде молодые люди, умные, нет, б***ь, по сто раз надо каждому объяснить. Регулятор должен быть вот так! — он тычет пальцем в колонку. — Понятно?
— Понятно.
Забрав что-то со стола, дядя Миша покидает кухню, я зажигаю плиту и ставлю ковшик.
— Это не твоя плита! — спустя минуту рядом вырастает бритый наголо парень в майке-алкашке. Держит телефон в руке — Твоя вот. — указывает на самую грязную и засаленную в углу.
— Здесь у каждого своя что ли?
— Да, «что ли». Моя че, думаешь, просто так эту чистит через день? Переставляй.
Я переставляю ковш на грязную плиту, лысый удаляется, продолжая прерванный разговор по мобильнику. Пытаясь поджечь конфорку, я сильно обжигаю большой палец. Да чтоб вы все сдохли, б**дь!
На следующий день мы с Егором опять в исходной позиции.
— У меня есть теория. — говорит Егор, перепиливая реберный хрящ, — Точнее, даже не теория, а алгоритм. Как только телочки регистрируются на сайте, они попадают в топ, и куча мудаков начинает им писать. Я тоже пишу. Поскольку им пишет сразу много мудаков, они начинают разделять пишущих на «достойных» и «недостойных» (доля вторых близка к ста процентам), соответственно, одним отвечают, а другим нет. Но со временем волна пишущих спадает, регистрируются новые телочки, старые воздыхатели теряют интерес и так далее. Тут я пишу еще раз. Чаще всего они снова не отвечают, и тогда я делаю паузу примерно на месяц. К концу этого срока им, как правило, уже почти никто не пишет или пишут всякие уебки «преветвайкрасывийсыськи», и тут я пишу в третий раз. Вдоволь насмотревшись на реальных пацанов в адиках с лампасами, автолюбителей на фоне ржавых корыт, пидороватых клабберов и качков в сатиновых трусах в полоску, они смотрят на меня и (о чудо!) «а он вроде ничего.». Знание языка и некоторых слабых мест делают все остальное.
— И какой путь изучения языка тебе кажется наиболее эффективным?
— Фильмы! Особенно те, что телочки любят: комедии, «музтэвэ» там всякое. В книгах по НЛП много полезного, все расписано, как они мыслят.
— Ох, ****ец! — отзывается Биня из-за письменного стола — Это не то, случайно, что ты приносил с полгода назад и забыл в раздевалке? С пузаном каким-то на обложке? Ничего глупее в жизни не читал.
— Виктор Николаевич, — жалобно возражает Егор, — но вы-то не в курсе, работают способы эти или нет. Зачем судить сразу?
— А мне и не надо быть в курсе. Все эти «книги» написаны в расчете на сопляков, не знающих куда приткнуться, чтобы им наконец-то перепало чуток пи**ятины, и оттого, разинув рот, слушающих любые советы любых «бывалых».
— Егор сосредоточенно молчит. Затем произносит:
— Альтернатив немного, Виктор Николаевич! Настоящие «бывалые» своими секретами не делятся или делятся за большие деньги. Да и как отличить «бывалого» от шарлатана? Приходится читать все подряд по теме, и та книга еще ничего.
— Читай классику. — говорю. — Никто так тебя не научит разговаривать с телочками, как седовласые хмуробородые мужики в ватниках.
— А ты любитель классики, Стас? — спрашивает Биня.
— Есть немного.
— И кто в фаворитах? Федор Михайлович?
Я киваю.
— Да, предмет обожания на все времена, особенно среди тех, кто его не читал. Какое твое любимое?
— Не знаю. «Идиот», может быть. Там много о людях.
— О людях у него везде много. «Подростка» читал?
— А как же.
— Кто из персонажей тебе запомнился больше всего?
— Я задумываюсь.
— Отец. Как его… Версилов.
— Почему?
— Потому что в его уста Достоевский вкладывает самые емкие речи о людской сущности. Про то, что невозможно любить людей так, как они есть. О том, что низки они и скверны, даже когда хороши. Дословно помню: «Делай добро им, презирая. И не прекращай презирать ни на секунду». — Я снова задумываюсь, — Самое подкупающее в нем то, что он при этом не сильно дистанцируется от них, «помятуя, что и ты человек». Меланхоличный и умный, говорящий правильные вещи.
— Иногда произнесение правильных вещей еще не признак ума.
— В смысле?
