Джеймс Хэнли хорошо известен английским читателям еще с тридцатых годов. Его первый роман вышел в 1930 г., но только его следующие произведения «Мальчик» (1931) и «Семья Фюри» (1934) доставили ему известность и ознаменовали начало его успешной творческой карьеры.Хэнли родился в Даблине в 1901 г. Его семья была скромная. Когда ему исполнилось 13 лет, он бросил школу и стал стокером и матросом. Через несколько лет и после разных других работ, он наконец стал журналистом — хотя, после успеха его книги «Семья Фюри»,он зарабатывает на жизнь только писательским трудом, включая сценарии для театра, радио и телевидения. Его последняя книга «Нереальное путешествие»выходит в этом году.Джеймс Хэнли больше всего известен своими произведениями о море; после издания его книги «Закрытый порт» (1952) литературный еженедельник Таймс Литерэри Сапплмент назвал его «романистом моря, владеющим сильными реалистическими способностями».Его книги часто нагоняют тоску, но у него есть глубокое понимание людей и их психологии, поэтому его персонажи очень живы и доступны. По словам самого автора: — Чем ничтожнее является человек в этой пучине индустриализованного и цивилизованного общества, тем значительнее он для меня.
Автобус. Безмолвие. Три пассажира. В быстро меркнувшем свете долгого, скучного зимнего дня развалившийся поперек узкой, пустынной улочки автобус казался чересчур ярким, чересчур красным. Улочка была такая узкая и длинная, что походила на туннель, который вел к следующей улице, а та — к следующей. Шофера не было, кондуктора — тоже. Отсутствовала и табличка с указанием станции назначения. Странную тишину нарушал лишь глухой шум мотора. В дальнем конце автобуса, застыв навытяжку, сидели трое пассажиров. Они с напряжением смотрели прямо перед собой, словно старались вырваться за пределы этой странной атмосферы, но сильно запотевшие стекла окон не пускали, удерживали их. Бледно-желтый свет электрических лампочек озарял их фигуры. Казалось, сами позы этих людей были воплощением вопросов. Скоро ли? Ну сколько еще? Мотор по-прежнему гудел. Наверное, шофер с кондуктором укрылись в облезлом деревянном домишке, словно камень, притулившемся у высокой, черной, железной ограды. Как и пассажиры, они, наверное, всего лишь дожидались, когда стрелка часов займет в точности то положение, какое нужно. Так они, может и сидят, вытащив свои часы, и ждут. Тишина разрасталась, свет угасал. Автобус этот вызывал любопытство. Куда он идет? когда? В соседнюю деревню, город, в другой мир? Пассажиры, как видно, этого не знают, но все равно ждут. Мотор гудит. Сами их позы выражают беспредельное терпение, странное безразличие. Двери домов плотно закрыты, и теперь, когда свет совсем померк и окна задернуты шторами, кажется, будто люди, находящиеся в них, решили наконец не впускать к себе в дом этот слишком долгий день.
Когда в конце концов дверь домишки отворилась, оттуда показалась фигура в пальто, с опущенной головой; лицо мужчины скрыто высоко поднятым воротником и низко опущенным козырьком сильно залоснившейся шляпы. Поскольку он сразу же направился к месту водителя и сел, стало ясно, что скоро выйдет и кондуктор. Пассажиры не шелохнулись. Казалось, подобно актерам в пьесе, они все еще дожидаются своей реплики. Вышел кондуктор, поднял голову, поглядел сначала в один, потом — в другой конец улицы, неожиданно зевнул, потом быстро поднялся на площадку. На миг мелькнуло лицо водителя, который обернулся и обвел взглядом автобус. Кондуктор прозвонил в звонок. Автобус накренился и медленно, вперевалку развернулся. Табличка по-прежнему отсутствовала. Должно быть, кондуктор совершенно забыл про нее. А, может, в точности знал маршрут и пока что не заметил пассажиров. Они по-прежнему сидели в той же позе, по-прежнему, словно выточенные из камня. Кондуктор повернулся к ним.
— Куда?
— Вокзал.
Уплачены деньги, выданы билеты — кондуктор возвращается на свою площадку. Автобус трогается и исчезает в зимнем вечере.
Глядя на пассажиров, понимаешь, что это — семья; отец, мать и дочь. У них были свои особые причины сесть в бирмингемский автобус — они знали, куда он идет. Но все так же позарез не хватало разговора. Кондуктор со своей стороны держался подчеркнуто особняком, раскачиваясь на каблуках и напевая про себя. На поворотах он держался за железный поручень. Ни разу не взглянул он на своих безмолвных, по-видимому, чем-то озабоченных пассажиров. Они тоже не взглянули друг на друга, по-прежнему уставившись прямо перед собой, словно в молчании все свои силы они отдавали на то, чтобы приблизить тот миг, когда наконец покажется пункт назначения. Приглядевшись попристальнее, вдруг заметишь, что всем троим неудобно. Выражения их лиц сливались в одно. Оставалось лишь строить догадки. Сидя с ними в одном автобусе, человек почувствовал бы, что им нельзя задавать вопросов. Чувствовалась окончательность решения; словно сами их выражения говорили: «ОСТАВЬТЕ!» О чем думали они, пока сидели, дожидаясь отправления автобуса, или теперь, когда он с шумом мчит к вокзалу? Можно только гадать. На сиденье перед ними лежит их багаж. Два фибровых чемодана. Может, в каком-то из них заперта тайна их безмолвного путешествия.
На плече дочери покоится большая мужская рука. Крупная рука, увесистый знак привязанности, которую дочь, как видно, не отвергает. Ни рука, ни плечо ни разу не шелохнулись за время долгого ожидания. Голова матери слегка подалась вперед и в таком положении и осталась, словно намеревалась выбраться из автобуса. Полузакрытые глаза выдают момент внезапного отвращения, ненависти к автобусу, к той тяжелой атмосфере, что давила, словно камень. Маленькая синяя шляпка с красным пером была, казалось, еще сильнее полна решимости выскочить за пределы этого замкнутого пространства. Дама крупная, по любым нормам, и на каком бы месте она ни сидела, она, очевидно, занимала б его целиком. Ее муж — иначе и быть не могло — был такой же крупный, и от него моментально возникало ощущение, что за всю его жизнь ему нигде и никогда не доводилось сидеть удобно. Мужчина сразу же вызывал любопытство. Кто он такой? Чем занимается?
