Ни одного нищего на улицах, ни одного опустившегося бродяги, ни одного жующего американскую жвачку, ни одного бритозатылочного деляги. Да и взгляды людей совсем другие: не заметно ни застарелой безнадежности, ни злобы и хищности; лица светятся уверенностью в будущем, спокойствием, большинство – доброжелательны. И речь, речь у людей совсем другая – русская, не засорённая ни американщиной, ни жаргоном, ни даже матом. Алексей остановился возле кондитерской фабрики, недалеко от которой находилась трамвайная остановка. Соблазнительные ароматы приятно щекотали ноздри. Алексей даже зажмурился и глубоко вдохнул.
– Что, любите сладенькое? – с добродушной усмешкой спросил вышедший из трамвая немолодой мужчина.
- Да, вот. Грешен, – несколько смущённо ответил Фёдоров.
- Осваиваем новый сорт конфет, – бросил его собеседник и
устремился к проходной.
Фёдоров сел в подошедший трамвай и, жадно прислушиваясь к разговорам пассажиров, доехал до вокзала. Возле суточной кассы стояла небольшая очередь. Алексей приготовил деньги и паспорт. Лишь в самый последний момент он спохватился, чувствуя себя едва не разоблачённым шпионом: никакого паспорта не требовалось, а билет (он взял себе верхнюю полку в купе) оказался маленькой картонкой с датой отправления, выбитой на нём мелкими дырочками. Фёдоров подошёл к киоску „Союзпечати" и за 5 копеек купил две газеты – „Правду" и „Известия". Все ноябрьские и декабрьские номера этих газет он давно уже знал почти наизусть. Вот с газетами начала 1983 года было хуже: в связи с постигшей его бедой, так и не нашлось времени выучить их перед отправлением в прошлое. Сейчас ему было приятно ощутить белизну бумаги только что вышедших изданий, запах свежей типографской краски. Впрочем, просмотр этих номеров мог и помочь освежить память.
Проехав одну остановку от вокзала в сторону своего жилища – самое опасное место, где он мог попасться на глаза кому-либо из коллег,– Фёдоров дальнейший путь проделал пешком. Зашёл в пару магазинов, чтобы купить продуктов в дорогу и на обед. Он взял 3 сайки по 6 копеек, 3 пол-литровых тетраэдра молока по 14 копеек, полкилограмма спортивных конфет по 1 рублю 80 копеек, десяток яиц за 90 и половинку „кирпича" белого хлеба за 8 копеек. Прихватил ещё бутылку дорогих „Саян" за 34 копейки. Масло брать не стал – солидный кусок его ещё имелся дома.
Пообедав яичницей из 3 яиц, хлебом с маслом и молоком, Алексей Витальевич развернул газеты. Так он просидел за столом около трёх часов. Со стороны могло показаться, что он полностью сосредоточен на газетных статьях. На самом же деле мысли его зачастую были очень далеко и от содержания статей, и от сегодняшней – 1982 года – жизни.
Выспаться как следует в поезде не удалось, хотя Алексей специально с этой целью взял до Москвы купейный, а не плацкартный билет. Шумные курящие соседи, возвращавшие ся из командировки в Москву, совершенно не заботились о сне других пассажиров, то и дело вставали и, выходя в коридор, громыхали дверями. Поэтому голова была несвежей, что сильно беспокоило Федорова. Ведь рискованная задача, которую он взвалил на себя, требовала полной ясности мышления, собранности и хорошей работы памяти. Алексей Витальевич раскрыл свой „дипломат" и вынул оттуда пару таблеток цитрамона. Как раз в это время в дверь деликатно постучали, после чего она открылась, впуская в купе вежливого седого проводника с четырьмя кружками чая в левой руке.
- Можно у вас попросить пару лишних порций сахара?– спросил Алексей у проводника. – Что-то у меня голова раскалывается.
- Пожалуйста, – промолвил проводник, – четыре копейки!
С этими словами он положил на столик два дополнительных батончика с дорожным рафинадом.
- Ещё вопрос, – несколько замявшись, добавил Фёдоров.
- Не напомните ли, какой сегодня день.
- Ну, как же, – усмехнулся в седые усы проводник, похоже, полагая, что пассажир мучается с похмелья,
- Среда, третье ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года!
Фёдоров буркнул что-то в знак благодарности, давясь чересчур горячим чаем. Впрочем, свежий чай, да и цитрамон, спустя несколько минут, сделали своё дело – мучительная головная боль постепенно отступила.
На сыром, морозном воздухе, в котором перепархивали снежинки, Алексей Витальевич пробрался через толпу ко входу на станцию метро Павелецкая. Фёдоров нащупал в кармане пятак и устремился к одному из автоматов, впускавших пассажиров на станцию. Сутолока, вечная московская толкотня, хотя они и были неагрессивны и в чём– то даже дружественны, изначально претили Алексею, были ему неприятны. Собственно, из-за них он и отказался около тридцати лет назад ("То есть, каких тридцати", – поймал себя Фёдоров, – "Это было в 1981-ом – значит всего лишь год назад!") от предложенной ему работы в крупном академическом Московском НИИ. Протолкавшись к эскалатору, Алексей встал на ступеньку и переключился на другие, куда более актуальные мысли.