А я считаю день поминовения последним днем событий, связанных с Великой трагедией. Потом началась трагедия рвачества. Здесь не место для рассказа о ней, об этом — позже.
20 сентября
Храм-памятник открылся в день поминовения моряков-подводников. Ровно 40 дней прошло после 12 августа.
— Жизнь — удивительная штука, — сказал контр-адмирал Михаил Кузнецов. — Почему-то погибают удивительные люди! Наверное, это уже легенда. Мне сегодня рассказали: когда над местом трагедии летал вертолет и снимал — там сидели чайки. Их посчитали: оказалось ровно 118.
Иерей Сергий, настоятель Свято-Никольской церкви:
— Русскому человеку всегда было за что умирать! Лучший свет Христовой веры освящает любой праведный путь.
Святейший Патриарх передал церкви икону «Новомученики». — Наши ребята не принадлежали себе, — сказал игумен Аристарх, настоятель Трифонов Печенгского монастыря. — В этом великая тайна и загадка нашей души. Россия тоже не принадлежит себе! Все восприняли эту трагедию, как личную. Для тех, кто ушел, Россия — особая боль. Скажу, что я сейчас смотрю на мир глазами ребят с «Курска». Сколько ж можно терпеть то бедствие, что царит в России? Эта трагедия — не случайность. Она — последняя жертва падающей России! И первая — возрождающейся!
Как жаль, что его слова не стали пророчеством.
Накануне Марина Белова принесла свои стихи, которые она написала неожиданно для себя:
Улыбались земля и небо.
И ласкался у ног прибой.
Милый мой! Где б ты был или не был –
Я теперь навсегда с тобой!
Вечером над новым Храмом раскинулась радуга. Огромной подковой улыбалось само небо.
Я теперь тоже навсегда с тобой, таинственная подлодка, неспетая песня моя!
День был ослепительно солнечным — на дворе стоял март 2000-го года. На лыжи встали даже те, кто в глаза не видел лыжни. Я возвращалась с сопок, а они шли из поселка: женщина — неумело, неловко, он — поджидая ее. Сойдя с лыжни, я тоже ждала, сняв свою теплую шапку и повесив ее на лыжную палку. Пара, наконец, доковыляла до меня, и я поспешно надела шапку на слипшиеся от лыжного демарша волосы — мужчина был начальником штаба дивизии, где я работала: Владимир Тихонович Багрянцев.
Едва кивнув мне головой, «сам» укатил вперед, а мы с его женой Катей остались.
— Я в этом году первый раз вырвалась, — призналась я.
— А я?! — восклицает она. — Я вообще первый раз в жизни на лыжи встала! — мы отчаянно хохочем: оттого, что солнце, оттого, что день теплый, оттого, что жизнь вроде бы прекрасна.
И вдруг застываем, одновременно оглядываясь на Владимира Тихоновича. Он легко бежит вверх по склону. Почему-то защемило сердце. Мы молча смотрим ему вслед — как будто тень пролегла между нами и им. Это пронзительно яркое воспоминание терзает сердце необъяснимой тайной — как мечта о чем-то несбыточном, как грядущее расставанье…
Солнце слепит глаза. Мы здесь, в реальности. А он уходит, вверх по серебристому свету. Как будто уходит в никуда. Странно одинокий посреди искрящегося безмолвия.
Память не вечна! Я не могу не рассказать о них. Все, что знаю и все, что помню!
— Извините! — сказала я, увидев на диване моего шефа какого-то человека.
— Входите-входите! — мой начальник, заместитель командира дивизии по воспитательной работе Иван Нидзиев любит, когда его окружают люди. Он давно усвоил, что «короля делает свита…»
Я вхожу и жду, когда эти двое решат свои вопросы. Наверное, мичман какой-нибудь, — решаю, глядя на растянутые «треники» посетителя. Наконец, разговор окончен, и посетитель говорит по слогам:
— Спа-си-бо!
Тем и запомнился. Кто он такой, я, естественно, не спрашивала — субординация-с-с, господа невоенные! Но как же меняет человека одежда!
5 июня 1999 года в нашу дивизию прибыла делегация шефов из Тамбова — на БАПЛ «Тамбов». Обед на борту подлодки — один из самых важных пунктов двухдневной программы. В кают-компании за маленькими столиками плотно разместились хозяева и гости вперемешку. Я не только обязана присутствовать на мероприятиях такого рода, но и записывать все подряд. «Вы ведете летопись дивизии!» — говорил мне Нидзиев. Но я уже тогда догадывалась, что я не просто «веду», я тут для солидности — и мы, дескать, не лыком шиты, и у нас, дескать, свои журналюги есть.
— Не мешайте мне работать, — говорю соседу слева, какому-то лейтенанту, который отвлекает меня разговорами. — А то мой начальник строго посматривает.
Демонстрируя трудолюбие, достаю из-под себя тетрадку и записываю очередной тост — какой-то перл типа «Пусть всегда будет солнце, небо и подводники!»
— А чего бояться, когда у нас за столиком сидит сам начальник штаба? — отвечает лейтенант.
— Где? — я чуть не упала с прикрученной скамьи: начальник штаба — это второе после командира лицо в дивизии.
— Напротив вас! — ужасно доволен лейтенант.
Напротив сидит тот самый человек — как бы «мичман» в растянутых «трениках», но уже в погонах капитана 1 ранга.
