Он молча порылся в карманах комбинезона и достал из нагрудного насквозь промокшие и слипшиеся, расползающиеся в руках листы бумаги.
Я посмотрела на него с возмущением. Как я это буду читать?
– Факс ты принимал? – спросила я.
Он молча кивнул головой.
– Тогда вспоминай, что там было написано.
Сергей некоторое время помолчал, потом вздохнул и сказал:
– Всего точно не помню – японец из головы не выходит. Самое главное всегда вначале пишется – так вот, там было сообщение о том, что японский консул в Москве вручил нашему министру иностранных дел ноту протеста…
– Постой! – прервала я его. – А я-то тут при чем?
– Вот и я подумал – ты-то тут при чем? Тем не менее – тебе лично сообщают не только об этом факте, но и содержание самой ноты – тоже. Японское правительство заявляет нашему правительству решительный протест против проведения в глубоководной части Курило-Камчатского желоба любых работ, связанных с использованием ядерных зарядов, с какими бы целями – научными, практическими, производственными, военными или пропагандистскими – такие работы ни производились. Японское правительство обращает внимание российского правительства на катастрофические последствия таких взрывов, выражающиеся в возникновении на поверхности океана такого явления, как цунами. Российскому правительству известно, во что обошлись уже и сколько еще затрат потребуют восстановительные работы на острове Шикотан. Японская сторона возмущена действиями российской стороны, результаты которых привели к человеческим жертвам. Сейчас японская сторона принимает все возможные меры по розыску унесенных в океан рыбаков. Из восьми пропавших подобрано пока только двое. Японская сторона выражает надежду, что российские спасатели и другие силовые структуры примут все возможные меры к тому, чтобы люди, пропавшие в океане, японцы по национальности, были найдены…
– Что, так и написано – «спасатели и другие силовые структуры»? – засомневалась я.
– Ну, не знаю! – пожал он плечами. – Может быть, я и ошибся. Но мне помнится именно так.
– А ты сам, – спросила я, – что-нибудь слышал о том, что в районе глубоководного желоба ведутся какие-нибудь взрывы, ядерные?
– Слышать-то я не слышал, – сказал он задумчиво. – Но так называемый стратегический объект на Шикотане все же есть…
– А при чем здесь этот ваш стратегический объект? – спросила я.
– Откуда же мне знать – при чем? – пожал плечами Сергей.
Я посмотрела на него внимательно и заявила:
– Ты знаешь, что там, на этом объекте!
Он молчал.
«Как же заставить его сказать мне это?» – ломала я голову.
– Если ты мне сейчас этого не скажешь – я сама туда проникну и все равно все узнаю сама!
– Хорошо! – сказал он с досадой. – Судя по факсам, которые ты получаешь, тебе можно знать, наверное, и это. На Шикотане находятся три подземные шахты. В них – ракеты с ядерными боеголовками…
«Этого мне только не хватало! – с досадой подумала я. – Теперь – ядерные боеголовки… Что за напасти на мою голову?»
Признаюсь, информация о пусковых установках на Шикотане меня выбила из колеи. А тут еще японцы со своим протестом. Есть от чего голове моей пойти кругом. Я чувствовала, что просто перестаю понимать, что происходит. И за что мне хвататься в первую очередь – за Чугункова, чтобы проверить мои подозрения насчет него, или за пропавших в море айнов, или за совершенно дикую, на мой взгляд, идею о возможности вызвать землетрясение взрывом ядерного заряда, на чем настаивают японцы, или за историю с Фимкой, чуть не окончившуюся трагически для всех нас?
В конце концов я решила схватиться все же за телефонную трубку и дозвониться в Питер до Менделеева. Как бы то ни было, кто-то должен определить приоритетное направление моей работы. Не могу же я сделать это сама, не имея информации, до которой меня просто не допускают. А пока я буду сама состыковывать концы с концами, пройдет столько времени, что просто будет уже поздно что-либо предпринимать. Поезд, как говорится, уйдет.
Выгрузив Фимку из вертолета и отправив его вместе с Евграфовым к врачам заставы, я поспешила в кабинет начальника заставы и насела на диспетчера связи. Не сразу, но мне удалось все же заставить его соединить меня с питерским штабом спасательных работ, и я просто потребовала немедленной связи с Менделеевым, ссылаясь и на Чугункова, и на самого Министра и даже придумав приказ самого Менделеева, предписывающий мне якобы немедленно с ним связываться, если того требует обстановка.
Не знаю где, но его все же разыскали. Голос, ответивший мне в трубке, был спокойным, но я чувствовала напряжение, легко угадывающееся за раскатами гулкого менделеевского баса.
– Это опять ты, Николаева? – пророкотал он. – Если бы я не поплавал с тобой вместе по Каспийскому морю, тебе даром не прошли бы такие фортеля!
– Фортели, Николай Яковлевич, – поправила я его совершенно машинально.
– Ты что, разыскала меня, чтобы русскому языку меня учить? – Голос его почти не изменился, но я почувствовала его раздражение.
– И слово это вовсе не русское! – вдруг неожиданно для самой себя выпалила я.
