Вспомнив про того худого пассажира, так ловко дравшегося с Менделеевым, я вдруг ощутила близость какого-то воспоминания, которое крутилось на самой поверхности памяти, но никак не приникало в сознание. Очень неприятное состояние. Тот, кто его испытывал, хорошо поймет, о чем я говорю. Уже, кажется, ухватил это слово или этот образ, и он вот-вот вынырнет и отпустит тебя, снимет напряжение, но он опять ускользает, и ты опять и опять роешься в памяти и настраиваешься на него, и он опять подплывает к самой поверхности и опять дразнит.
Я почти вспомнила, о ком я подумала мимоходом, когда Чугунков сказал, что этот худой пассажир похож на одного его знакомого, но мои усилия прервал на этот раз возглас Менделеева.
– Вот черт! – воскликнул он, вглядываясь в иллюминатор. – Похоже, нам не удастся всплыть именно в том месте, где ты погружалась.
Поскольку фраза была адресована мне, я подобралась поближе к Менделееву и тоже заглянула через его плечо в иллюминатор.
«Скат» шел к поверхности под небольшим углом, и в тусклом, теряющемся в равномерной черноте нашем луче чувствовалось еле заметное движение водной массы. Мало того – сверху, с поверхности, изредка проникали какие-то вспышки света, приглушенные водой, но все же хорошо заметные…
– Что это? – спросила я Менделеева. – Это «Посейдон» подает нам знаки?
– Если бы, – ответил он, и я не услышала в его голосе радости. – Это молнии. Там, наверху, – шторм. Всплывать в такой обстановке – равносильно самоубийству. Нас просто размолотит тут друг об друга на волнах…
Я вспомнила те недолгие секунды, которые была во власти ветра и волн во время погружения, и не могла с ним не согласиться…
– Что с воздухом? – спросила я. – На сколько нам еще хватит?
– Часа на четыре, – ответил Менделеев, взглянув на манометр.
– Четыре часа – слишком мало для того, чтобы шторм затих, – высказала я свое предположение. – Так или иначе, но подниматься нам придется… Нужно подумать – где лучше это сделать. «Посейдон» далеко от нас?
Менделеев усмехнулся.
– Хотел бы я сам это знать, – ответил он. – Нас снесло значительно южнее того района, где произошла катастрофа самолета. И определить наше местоположение я не могу сейчас даже приблизительно. Половина приборов на «Скате» не работает, повреждены во время падения вместе с самолетом на дно.
– Что будем делать?
Я даже не могу ответить, кто из нас произнес этот вопрос. Я посмотрела на Менделеева, потом на Анохина. И у того, и у другого на лице было написано одно и то же. Наверное, то же самое, что и у меня:
– Что будем делать?
Вопрос повис без ответа. На меня навалилась какая-то апатия. Со мной это бывает, когда я лишена возможности действовать активно и вынуждена просто чего-то ждать. Ненавижу ожидание!
Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Руки и ноги ломило, как от долгой и трудной ходьбы, в груди почему-то тоже началось странное покалывание. А в довершение ко всему сильно стали чесаться руки и шея. Я уже растерла себе горло до красноты, а зуд все не проходил. Поглядывая на Менделеева, я заметила, что он часто расправляет плечи, словно от сильной усталости, и тоже начесывает себе спину и сломанную правую ногу.
«Что за чесотка на нас свалилась? – подумала я. – Может быть, кто-то из них заразил меня этой дрянью?»
Я оглянулась на Анохина. Тот прислонился к стене, закатил глаза и тихо постанывал. Вид у него был совершенно больной.
– Николай Яковлевич! – сказала я Менделееву вполголоса. – А этот Анохин, он здоров? Вид у него что-то неважный…
Менделеев повернулся ко мне, посмотрел на меня, потом на Анохина. Затем улыбнулся и отвернулся снова.
– Да не бойся, Николаева, это не заразно. Это легкие симптомы кессонной болезни. Как только полностью выровняем давление – само пройдет через пару часов. Я в молодости работал водолазом, можешь мне поверить.
– Я бы рада вам поверить, – неожиданно для себя сказала я. – И не только в этом, но не могу…
– Что такое? – Он снова повернулся ко мне. – Ты опять начинаешь нашу странную словесную игру?
– Это не игра, Николай Яковлевич, – возразила я. – Григорий Абрамович, которого вы не можете не знать, из-за этой игры уже месяц лежит в больнице… Если это и игра, то начала ее не я. Это жестокая игра. Я не люблю играть в такие игры.
Менделеев хлопнул себя ладонью по лбу.
– Ну да! Вспомнил! – воскликнул он. – Ты же из группы Воротникова. Знаменитый тарасовский психолог, про которого он нам все уши прожужжал. Вот уж не думал встретиться с тобой при таких обстоятельствах.
Наверное, мое состояние было тому причиной, но я совершенно не обратила внимания, что он гораздо раньше уже вспомнил один раз, кто я такая – и фамилию мою, и даже специальность. Он же сам мне об этом сказал! А теперь он попросту валяет ваньку! Или – тоже забыл, что уже говорил это.
– Так вы, значит, не сомневаетесь, что я та, за кого себя выдаю? – спросила я, улыбнувшись.
– Так же как и ты не сомневаешься, я думаю, что я именно Николай Яковлевич Менделеев, – улыбнулся он мне в ответ.
– А кто это? – спросила я, кивнув на Анохина, который, казалось, задремал в своем углу.
