– О чем это ты? – не поняла мама. Пока госпожа Термфарон разбиралась с оплатой моей одежды (это ее и ее мужа подарок мне на поступление), у нас выбилась минутка-другая отдохнуть.
– Ты не… – я заставила себя проглотить слово «страдаешь» – жалеешь, что согласилась встречаться с дядей Шайном? И теперь ты уйдешь на кабинетную работу. Это же трагедия!
– Я приняла решение и осознаю последствия, – сказала мне мама. – Если бы Шайн был другим… если бы он не стал мне дорог… существует много способов не допустить беременность. Если бы я только использовала его, то ни за что на свете не пожертвовала бы полевой работой на бесконечно долгих два-три годтр
– Я должна была сразу спросить обо всем начистоту, – сказала я, решив признаться. – Я думала, что ты пожертвовала собой ради меня. Я ненавидела себя, не могла спать и… ты быстро просекла, что со мной что-то не то. Так я подсела на снотворное. Прости, что я… я врала тебе, думая, что ты врешь мне ради моего благополучия. Я была неправа. Я совершила ошибку и чуть было не погубила твои благополучные отношения.
Про мой план стать женой Ноя я рассказать не посмела, решив похоронить этот секрет раз и навсегда. Хотя мама из любопытства пыталась узнать, что я такое нехорошее задумала. Я не стала портить ей настроение, тем более что после лечения я постепенно снижала дозировку снотворного и через какое-то время смогу отказаться от него окончательно.
– Канна, примерь! Это платье идеально тебе подойдет! – к нам подошла бабушка Кизура, высоко поднимая ультракороткое платье насыщенного синего цвета с воротничком-стоечкой и рукавами три четверти. Мы с мамой обомлели от того, насколько коротким было это платье. – Что такое? Разве ты не говорила, что любишь этот оттенок синего цвета?
– Люблю, конечно… Вы точно мама моего жениха? Шайн точно будет против, чтобы я надела это платье на люди! Его разве что… в спальню.
– Пусть только попробует, – фыркнула бабушка Кизура. – Тогда я буду первой, кто назовет его слабаком и ничтожеством с низкой самооценкой! Ты взрослая, дееспособная женщина и должна исполнять правила приличия, а не всякие глупости! Иди-иди, примерь. Очень тебя прошу.
Облегающее синее платье до середины бедра с мягкими волнами стелящейся юбкой идеально село по фигуре и смотрелось так, будто было сшито специально для нее по ее меркам. Острый глаз! Дядя Шайн будет в шоке. Притом бабушка Кизура предлагала надеть это платье на церемонию приветствия первокурсников! То есть маму в этом платье увидит вся академия! Академия, из которой мама была изгнана четырнадцать лет назад с позором за совращение студента.
– Это катастрофа! – выдохнула я, словив игривый взгляд бабушки Кизуры. Кажется она не знала той истории с дедушкой Марусом.
– Канна, это отличное платье! Потом оно тебе в талии будет мало! Лови момент! Я ведь старше тебя на восемь лет, а ты ведешь себя, будто это ты старше меня минимум на тридцать! Хуже моей бабушки! Она тоже вечно все всем запрещала!
– Дело не в возрасте, – заговорила я, видя нерешительность и смущение мамы. – Раньше мама подрабатывала куратором на летних учениях, пока ее не встретил дядя Шайн. Он не давал ей проходу, а дедушка Марус обвинил маму, что она изменяет ее сыну и совращает студентов. В академии точно есть те, кто припомнят ей ту историю.
– Брагон извинился передо мной. Недавно. Не знала, что он рассказал тебе.
Настроение у мамы испортилось... но платье она все равно купила. Сама.
Уже вечером незадолго до отхода ко сну дядя Шайн рассказал мне окончание той невероятно омерзительной истории, которого так не хватало мне, чтобы составить полную картину произошедшего на летних учениях четырнадцать лет назад.
– Канну оскорбляли из-за меня. Был один урод, который тоже пытался за ней ухаживать и тоже был послан на три буквы… в Черный Лес, чтобы ты правильно понимала. Он подгадал момент и публично накинулся на нее во время последнего построения, когда пришла моя очередь получать печать. При успешном завершении учений в студенческом билете ставится печать о прохождении. Знаешь, что-то вроде маленькой церемонии. В следующем году увидишь. Так о чем я? Я думал убью его, не сходя с места, а Канна… никто так и не понял, что она сделала. На этом уроде не осталось ничего, кроме дырявых заношенных трусов. Он убежал с помоста, прикрываясь руками и выкрикивая проклятья под гогот студентов, а Канна хмыкнула, развернулась и ушла с гордо поднятой головой.
– Это точно моя мама!
– Не поставила мне печать, зараза. Я так хотел, чтобы именно она поставила ее, а не другой куратор. Обидно было, жуть!
***
За сутки до церемонии приветствия первокурсников мне захотелось навестить Ноя в центральном госпитале. Там меня уже знали как без пяти минут племянницу посещаемого пациента, так что проблем не возникло. И та же блондинка (я не знаю чем закончились жалобы на халатность), пока мы шли в палату, щебетала у меня над ухом очень серьезные вещи. Все же голос у нее был такой… ей бы детей лечить. Они бы ее точно не боялись.
