Когда она испуганно раздвигает пальцы, от ногтей идет пар, а из глаз вытекает жидкое серебро. Вся ладонь бабушки плавится. Она кричит, что течет, что все утекает прочь, что сейчас, сейчас она тоже потекла:
— Я ускользаю прочь!
Ида проснулась. Закутанная в одеяло, она опять лежала на заднем сиденье «вольво» Лассе, он сидел впереди и наливал что-то теплое из термоса.
— Как ты себя чувствуешь?
Она не ответила. И тут к ней вернулась память.
Она внимательно посмотрела на него. Когда она садилась, то увидела, что он расстроен. Рука Лассе была обмотана бумажным полотенцем.
— Какого черта ты так поступила? — спросил он.
Ида попыталась понять, что он имеет в виду: руку или всю ситуацию. У нее по щекам текли холодные тяжелые слезы, хотя она совсем не чувствовала себя огорченной. Ей опять стало плохо. Жужжало радио, но она не разбирала слов.
— Ладно, Ида, дело вот в чем, — вздохнул он и сделал паузу. — Я понимаю, что на тебя за последние дни слишком много всего навалилось. Тебе, должно быть, было совершенно невыносимо… И конечно, ты можешь хоть сейчас идти в полицию.
Она продолжала молчать.
— Но сначала я хотел бы, чтобы ты кое о чем подумала.
У него по-прежнему был серьезный вид, и он посматривал в окно. На улице стало темно, хоть глаз выколи. И очень тихо.
— Я считаю, что сначала ты должна поговорить с Альмой. До того, как решишься.
Он посмотрел на нее.
— Она может рассказать тебе о маме. Она может тебе все объяснить. Это сложно. Ты многого не знаешь о Еве.
— Думаю, что да. Я только знаю, что она умерла, что она была калекой и лишила себя жизни, и что мы об этом не говорим. О таком там, наверху, не говорят.
Несколько минут прошло в молчании.
— Разве не так? Она ведь была больна?
— Да, конечно, она была больна, — отозвался Лассе. — Вокруг этого была масса всего. Но она была больна не все время. Например, когда носила тебя.
Ида посмотрела на него.
— Что?
— Я не знаю, — он разгладил руками усы, — я недолго общался с Евой. Пытался с ней шутить, нарушить ее изоляцию. А потом, когда она носила тебя под сердцем и ей стало гораздо лучше, она иногда приходила к нам. Но Альма не хотела рассказывать о том, чем именно больна Ева. А Манфред, он был предан ей как пес. Знаешь, Альма периодически прятала Еву, ее подолгу не бывало видно. Ева была Евой, и она была больна, а Альма с Манфредом заботились о ней дома.
Мы говорили обо всем на свете, только не о том, что с ней было не так. Как-то раз Ева будто бы сама все узнала и хотела рассказать мне, но не решилась. Потом она исчезла для нас.
Лассе включил мотор, посмотрел во все зеркала заднего обзора и только после этого задним ходом опять выехал на лесную дорогу.
— Рассказать все может только Альма. По мне вся эта затея с лабораторией, — продолжал он, — чистый абсурд: новейшая лаборатория, оборудованная под землей в лесу… Все эти бабочки, радиоактивность…
Он замолчал и опустил глаза.
— Я почти уверен, что все это связано с Евой.
Они ехали на низкой передаче по однообразной темно-белой местности, где изредка встречались открытые загоны для оленей и заснеженные перекрестки.
— Принцесса, — произнесла Ида, удивившись, что может говорить. — Принцесса, которая исчезла, о которой вы говорили. Значит, это была моя настоящая мама?
Лассе откашлялся и включил полный свет.
— Это не моя идея. Ты иногда говорила об этой принцессе, ты все время рисовала ее, и я понял, что так представили ее тебе Альма и Манфред. Конечно, я не мог в это вмешиваться. Да, это была исчезнувшая принцесса. И эта принцесса была твоей мамой. Потом, когда ты подросла, ты забыла принцессу. Иногда ты спрашивала о ее могиле, и я не знал, что ответить. Я только говорил, что ты должна спросить дедушку.
— Я не понимаю. Она что, была больна психически?
