Грузный хозяин осторожно сошел по железной винтовой лестнице. На нем черная бархатная жилетка, украшенная золотой цепью крупного плетения. Курчавые бакенбарды излишне отросли. Увидев знакомого покупателя, он приветливо улыбнулся:
— Опоздали! — дымящей трубкой указал на концертный рояль: — Только что во всю мощь звучал Скрябин! Из соседней гостиницы заходит Берегиня Яснопольская, отводит душу…
Калугин рад, что опоздал на концерт: восторженный отзыв о «Вечернем соловье» вызвал в нем смутное угрызение совести; и вместе с тем он пожалел: Скрябин приятно поражал его не только страстной, вдумчивой музыкой, но и тем, что композитор вдохновлялся философскими работами Плеханова.
— Голубчик, мой список не затерялся?
— Не тревожьтесь! Список цел, но не поступали ваши книги.
— Еще просьба! Если предложат книгу со штампом новгородской духовной семинарии…
— Извините! — перебил Коршунов, дымя трубкой. — Вор не оставит ни улики, ни адреса своего. — Хозяин укладывал в плоский ящик разные двухцветные шахматные фигурки: — Полюбуйтесь! Королева — Екатерина вторая, конь — лошадь Богдана Хмельницкого, тура — памятник России…
— Батенька! — встрепенулся историк. — Это же копии микешинских скульптур! Продаются?
— Опять опоздали. Хозяйка вот-вот вернется за покупкой.
«Если Квашонкина — уступит», — рассудил Калугин и решил подождать, а заодно прощупать нэпмана. Калугинский взгляд выбрал копию знаменитой «Троицы» Андрея Рублева:
— Прошлый раз я не спросил: чья копия?
— Местного реставратора, палешанина.
— Чудесно выполнил: даже ошибку гения подметил.
— Ошибку?
— Видите, правый собеседник «не вошел» в рамку: пришлось богомазу, нарушая пропорцию, чуть урезать рукав. — Историк залюбовался тремя изящными юношами: — Неужели не продать?
— Прицениваются, да не могу расстаться: очарован загадкой. Тут вроде улыбки Моны Лизы. О чем беседа? О Сергии Радонежском? О битве Куликовской? О Библии? Все перебрал. Не академик!
— Не огорчайтесь! И академики не докопались до тайны «Троицы». Этический раскоп — предел многих. А чтобы создать видимость глубины, они этику подменяют мировоззрением: где надо сказать честно и точно «нравственность», «богословие», «политика», «эстетика», они говорят «философия». Секрет, голубчик, не в ученой степени, а в природе ума. Сила гипнотизера тоже в уме. Не так ли?
— А с чего начать?
— С твердого убеждения: гениальная вещь неисчерпаема. Поэтому каждый из нас переосмысливает творение Рублева по-своему.
— Вам это удалось?
— Проверим, батенька. — Историк начал издалека: — Что сокрыто за символом картины «Три богатыря»?
— Военная мощь, нерушимость наших границ.
— Верно! А суть русской «Тройки»?
— Необозримую Русь облетит только быстролетная птица!
— Прекрасно! — Калугин кивнул на копию иконы. — А суть рублевской «Троицы»?
— Наверное, — задумался тот, — кристалл честности. Ведь высокая мораль — вершина искусства.
— Нет, батенька, у моральной вершины есть пик мудрости, ибо нравственность лечит безнравственность, а мудрость предупреждает ее. Так в чем же философия «Троицы»?
Острый взгляд гипнотизера впился в икону, словно требуя: «Откройся! Откройся!» Тем временем краевед выглядел у входа в магазин деревянную дугу с выемками на концах:
— Чудесная народная поделка! Тоже на комиссии?
— Нет! — повеселел хозяин. — Это моя домработница носит на нем полоскать белье к Волхову. Говорит: «Коромысло — моя упряжка!» Ей сорок, а стан двадцатилетней.
— Смотрите! — Калугин взял лучевую поделку. — Изумительные пропорции: плавный изгиб, срезы отполированы, концы покрашены. Глаз не оторвать. Но это не главное. Примерьте…
И когда тот, не расставаясь с трубкой, уравновесил на плечах дугообразный рычаг, историк закидал его вопросами:
— Вы ощущаете противоположные концы?
— Вот они! — Он качнул плечами. — Левый и правый.
— Как же так? — подзадорил Калугин. — Края взаимно исключают друг друга. Откуда же…
— У меня на холке золотая середина: края переходят в нее…
— А теперь, батенька, не снимая коромысла, взгляните на «Троицу». Левый странник восседает супротив правого: их позиции противоположны, но средний собеседник уравновешивает, соединяет крайних: к одному повернулся грудью, ко второму лицом, а те свои взоры обратили к СВОДЯЩЕМУ. И все это триединое разноречие слилось в изумительно легкую круговую гармонию.
— Чудо! — изумился Коршунов. — Чудо!
— За внешним чудом скрыто внутреннее. Смотрите! Правый созерцатель посохом показывает на скалу. А камень — символ неживой природы. Средний наблюдатель тростью выделил дуб. А дерево — символ живой природы. Третий трапезник палкой обозначил хоромы. А дом — символ общественной жизни. Отсюда — три ступени развития мира: неорганическая, органическая и социальная…
— А зачем в центре иконы жертвенник?
— Огонь, принимая в жертву людей, животных, растения, пеплом все живое возвращает обратно в землю. Отсюда — круговорот в природе и круговорот в композиции картины. Дальше…