– Да, милая Зинаида Львовна, – попыталась поддержать мужа Елизавета Викентьевна, – это уже слишком. Сводить все сновидения к тайным желаниям самого низкого свойства.
– А еще более омерзительно, – подхватила Полина Тихоновна, – что подобная гадость приписывается детскому сознанию. Получается, что эти ангельчики, эти невинные душеньки, наши деточки одержимы эротическими фантазиями и кровосмесительными идеями. Нет, не верю, бред.
– А я думаю, что хуже, чем бред. – Николай Николаевич поднялся со стула с книгой в руках.
Потряхивая ее на весу, он продолжил:
– Наукообразная ахинея – изощренный способ гипноза, оправдание авторского безумия, попытка выдать за норму патологию и – вопреки христианскому учению! – узаконить то, что относится к области греха и грязи.
– Никогда не думала, что вы, профессор, столь набожны, – устало бросила Зинаида Львовна.
– Да не набожен я, не набожен! – вскричал профессор и с досадой швырнул книгу на стол. – Я говорю о простых и нормальных вещах. Мыслящее создание, каковым и является человек, обязано отделять белое от черного. Так я и знал, что царские дороги в бессознательное окажутся порядочной пакостью.
– Но не торопитесь ли вы, господин профессор, делать окончательные выводы? Профессионалы и специалисты утверждают, что господин Фрейд выяснил строение души. Разве это не открытие? Это строение молено сравнить с домом. Сознание – мезонин, подсознание – комнаты, бессознательное – подвал.
– Чушь, – еще больше разъярился профессор, – господин Фрейд утверждает, что нашей жизнью правит подвал! То есть животные инстинкты и низменные побуждения! Я, конечно, не специалист в области психоанализа, но и мне кое-что известно о строении души. Еще Пифагор и Платон указывали на ее многослойность. Пифагор, как мне помнится, делил душу на ум, рассудок и страсть. Платон – на разум, вожделение и безрассудно-яростное начало. Что нового сказал Фрейд? Ничего! Кроме гадости, немыслимой в античное время, – что духовным миром человека правит его темный грязный подвал! Думаю, эта базовая посылка приведет к созданию омерзительного искусства. Дамы подавленно молчали.
– Хорошо, что молодежи здесь нет. А мы люди взрослые и можем разговаривать на трудные темы. Вот вы, Зинаида Львовна, скажите – вам снились волки? – спросил Николай Николаевич.
– Снились, конечно, в детстве – часто, – смущенно созналась Зизи, чувствуя нехорошее продолжение допроса.
– И что – как бы выразиться-то поприличнее? Извините... Может быть, вам хотелось кого-нибудь загрызть? Или эти самые волки являются ээээ.., указанием.., ну на.., это... На то, что вы любили вашего отца.., ну не как отца?.. – Профессор от накатившего раздражения и непривычно деликатной темы задыхался.
– Я и отца-то не помню, – пожала плечами Зизи, – он погиб еще в моем младенчестве.
– Вот-вот! – продолжил яростно профессор. – И мне снились волки! Однако я не бросался перегрызать людям глотку – в прямом смысле по-волчьи упиваться кровью. А господин Фрейд, смотрю, здесь описывает некоего украинского дворянина, которого лечит именно от людоедства. Именно людоедство успокаивает фрейдовского пациента, ему, видите ли, после этого не снятся кровожадные сны. То есть господин Фрейд намекает нам, что надо позволять себе реализовывать животные желания – в данном случае явно параноидально-шизофренические. Волки, крючки, цифры – все направлено на то, чтобы утвердить изначальную порочность человека. Порочность как норму. Но меня это возмущает! Никакая книга – хотя бы и научного авторитета – не убедит меня, что я мог – даже бессознательно! – оскорбить свою матушку похотливым желанием!
– Возможно, мы чего-то не поняли в книге? – осторожно спросила Полина. Тихоновна. – К счастью, мне не приходилось встречать ничего подобного ни в журналах, ни в брошюрах. Может быть, приедет Климушка и нам растолкует эту новинку как врач?
– То есть вы хотите у него узнать – не испытывал ли он.., ээ.., ну этих: самых желаний – к матери или.., к своим.., родственницам? – Разъяренный профессор с трудом находил слова. Мало того что в воздухе был разлит нестерпимый летний зной, ощутимый и на затененной веранде, так еще и сама тема беседы бросала его в жар. Профессор чувствовал себя взмокшим и без конца отирал платком лоб и шею.
Он снова схватил книгу и продолжил ее листать.
– Николай Николаевич прав. – Елизавета Викентьевна с сочувствием смотрела на разъяренного мужа. – Если не православные европейцы как-нибудь так себя и понимают, то нам подобные мысли о человеке чужды. Это не правда.
– И слушайте, слушайте, что здесь еще написано! Совсем ни в какие ворота! Надо сознательно овладевать темными желаниями и переводить их энергию в какой-нибудь вид деятельности, лучше всего творческой, сублимировать ее.
– Что значит сублимировать? – растерянно спросила Зизи.
– Не поняли? Короче говоря, если человек чем-нибудь путным, дельным занимается – то это, видите ли, трансформация его либидо! Да-да!
– Либидо – значит душа? – робко предположила Елизавета Викентьевна.