— Толя, — капитан обратился теперь к Ермакову, — наркотик такой, что у Росиной, был по делу Шапиро. Его осудили, проверь, где наркотик. Кто уничтожал, когда. Досконально проверь. Дальше… Росина чистая левша. Не наркоманка и левша, ясно?
Ничего мне было не ясно. При чем здесь левша? Решила переспросить.
— Левша, так что?
Волна укоризненно качнул головой, жест ему дался не без труда.
— Как это? Вливание наркотика Росиной сделано в левую руку! Значит, при всех условиях не сама… И не Слонимский, хоть был он с нею. Он знал, что левша… Кто-то был там еще. И не знал близко Росину. Понятно?
Теперь понятно. Конечно, теперь вот понятно. Могла и сама додуматься. Слонимский… Последний вечер… Близость… Коньяк… Наркотик… Слонимского нет. А все ведет к нему. Чем же мешал Антон? Что он знал, не ведая сам?
— Вас уводят на Жеку, — продолжал между тем тихий голос Волны, — но это все кич — ждите сюрпризов с этой стороны. Что-то должно быть еще. К причине, им нужно, чтобы Жека имел причину убить Росину. И я им не нужен. Морбитал. Морбитал не забудьте. Ветлечебница и кооператив…
Широко распахнулась дверь, и вошел тот, знакомый мне по ночному вскрытию, доктор. Возмущенно оглядел нас, но сказал подчеркнуто спокойно:
— Прошу всех выйти. Всех. Вы не ведаете, что творите. Всех прошу выйти. Немедленно.
Мы и сами видели, что нужно уйти. Лоб Антона покрылся каплями пота, дыхание было коротким и резким. И он не возразил врачу. Молча лежал, пока мы, включая Людмилу, гуськом потянулись из палаты. У самой двери я, шедшая последней, оглянулась.
Широкоплечий доктор склонился над Антоном. Весь в белом, даже брюки и щегольские кроссовки.
К Буйнову я взяла с собою Ермакова. Нас не спасла папка с протоколами. Прокурор бушевал, словно оправдывая свою фамилию. Понурившись, мы молча приняли все, что он нам отпустил, и лишь один разочек я огрызнулась:
— Между прочим, я не в куклы играла. Дело закончила. Тоже убийство. А у вас, между прочим, целый день транспорта не было, уехать было не на чем.
Лучше бы промолчала.
Новый поток упреков обрушился на меня, и я узнала, что не имею инициативы, энергии и еще многого чего.
Разнос закончился неожиданно.
Прокурор сказал устало и горько:
— Между прочим, как ты говоришь, машина на техосмотре. Вчера и сегодня. Борись вот с преступностью. У них, говорят, компьютеры есть, а у нас три следственных чемодана десятилетней давности. Машин и то не хватает. Горе, а не борьба. Пешая Тайгина против мафии. Шутка, — пояснил он, усмехнувшись.
Потом внимательно выслушал нас, посмотрел наш наспех составленный план, одобрил его, хоть и опять усмехнулся:
— Во-во, планы мы навострились писать. Чего-чего, а планы есть. Убийцы нет, а план есть.
Я завелась было, но капитан Ермаков успокаивающе подмигнул мне: не трать, мол, попусту заряды. Ладно, посмотрим. Мы уже собрались уходить, когда Буйнов задумчиво сказал:
— Похоже, у нас это первая ласточка. Умело организованные убийства. Что кроется за ними? Вашу группу придется усилить.
Против такой постановки вопроса мы не возражали. Усилить всегда неплохо.
Обсуждая это решение, вышли в коридор, и вдруг мозг мой, как молния, пронизала мысль: утечка! Антон говорил об утечке информации! Не объясняя ничего Ермакову, я бросилась в кабинет прокурора.
— Василий Семенович, не надо нас усилять! Хоть пару дней не надо!
— Ты что, Тайгина? — удивился прокурор. — Как не надо?
Довольно путано и совсем уж бездоказательно я объяснилась с Буйновым. Видела, что не убедила его. Но он мне поверил.
— Ладно, — проворчал он, — под твою личную ответственность. Но работайте днем и ночью, — сказал строго, как только мог.
В коридоре Ермаков уже беседовал с каким-то тощим перепуганным типом. Нервный тик подергивал худое лицо незнакомца, а у капитана даже спина выражала недоумение. Я подошла, Ермаков обернулся.
— Вот, пожалуйста, — он бесцеременно указал пальцем на собеседника, — Гусенков. Говорит, пришел сдаваться.
— Что значит сдаваться? — удивилась я, — пройдемте в мой кабинет.
— Вы, случайно, не следователь Тайгина? — спросил мужчина.
— Совсем не случайно я Тайгина.
— Тогда мне к вам, — заторопился он, — только к вам и строго конфиденциально. Разговор, так сказать, тет-а-тет.
— Секрет от Ермакова? — опять удивилась я. — Он же допрашивал вас, какие секреты могут быть?
— Могут, могут, — дернулось лицо Гусенкова, и он приблизился ко мне, оттесняя капитана.
Я встретила неопределенный, взгляд Ермакова и, не зная, как выйти из щекотливого положения, предложила:
— Анатолий Петрович, встретимся через полчасика. Вам этого хватит? — спросила у Гусенкова. Тот закивал, сбрасывая на лоб седоватые редкие прядки волос, склеенные в тонкие жгутики.
— Тогда я в суд, — сказал Ермаков.
В кабинете Гусенков уселся на краешек стула, опустил руки между колен, согнулся так, что подбородок почти коснулся стола. Маленькие блекло-серые глаза настороженно следили за мной.
— Так в чем секрет?
Гусенков оглянулся на дверь:
— Тогда, у Ермакова, я говорил неправду.
— Почему же?
— Ну… он так энергичен… я испугался, знаете… в первый раз… давление он на меня оказывал…
