«Дорогой Кройцц! Дабы вы преждевременно не зажирели, вот вам несколько упражнений.
Во-первых, свяжитесь с доктором Хангерштайном. Покрепче нажмите на нашего эскулапа и выясните — могла ли с медицинской точки зрения Эрика Гроллер умереть все же позднее нуля часов десяти минут? Доведите до его сведения соответствующие показания Герике.
Во-вторых, испросите у прокурора доктора Бауха разрешение на расследование обстоятельств пребывания Клауса Герике в Париже. В случае его согласия — приступайте к делу. Не забудьте — Герике называл себя Лири Маршаном или кем-то в этом роде.
В-третьих, опросите с пристрастием всех ваших девяносто девять невест и возлюбленных, а также наш женский персонал и выясните, как может губная помада попасть на стирательную резинку. Не забывайте при этом, что вы находитесь на службе!
В-четвертых, сходите за меня в воскресенье на матч между «Терта ВСК» и «Боруссия — Дортмунд». После моего возвращения ожидаю от вас подробный отчет. В противном случае мне придется читать газеты, а это для меня, как вы знаете, хуже горькой редьки».
Молодой человек взъерошил копну своих светло-рыжих волос и захихикал.
— Наш старикан — мальчишка, ну настоящий мальчишка! — воскликнул он. Затем сложил письмо и спрятал в карман. Особенно ему понравилось задание номер три. — Сварите, пожалуйста, кофе на двоих, Сладенькая.[7] За счет муниципалитета. Я должен провести с вами деловую беседу.
Герда Зюссенгут достала из шкафа электрокипятильник и кастрюльку, налила воду.
— Вам не следует так меня называть! — сказала она и покраснела. Она говорила это всегда, зная, что говорит напрасно. Для всего отдела она была Сладенькая, даже скупой на слова Борнеман называл ее так. Только главному комиссару Майзелю, по-видимому, ничего не было известно об этом прозвище.
— Приму к сведению, — заверил Стефан Кройцц. — Итак, теперь присядьте. Вода не вскипит быстрее от того, что вы будете стоять рядом с кастрюлькой. Даже несмотря на ваш пламенный взгляд. Подарите его лучше мне, Сладенькая!
— Господин Кройцц!
Фрау Зюссенгут села на свое место. Она отодвинула в сторону пишущую машинку, стаканчик с карандашами и настольный календарь, затем достала из письменного стола кофейник, чашки, ложки, сахар и сливки.
— У вас прекрасная косметика, — начал Кройцц, — глядеть одно удовольствие…
— Господин Кройцц, прошу вас! Вы хотели поговорить со мной по делу!
— Что я и делаю. Неужели вы этого не замечаете? Где вы храните свою губную помаду?
— Здесь, в бюро? Ну, в сумочке.
— У вас нет там заодно и стирательной резинки?
— Нет. Но тут, на столе, она есть!
— Жаль. Вы могли бы себе все-таки представить, что носите с собой стирательную резинку?
— Уже представила. Я догадываюсь, к чему вы клоните, господин Кройцц.
— Тогда не буду тратить время на лишние вопросы. Вы знаете ответ?
— Я уже думала над этим, когда писала протокол. Знаете, такое употребление резинки возможно, если, например, футляр губной помады не закрывается или его верхняя крышка отсутствует. Тогда вершина стержня помады может соприкоснуться с ластиком-пробкой. Но у меня была одна знакомая, которая всегда лизала кончик стирательной резинки, прежде чем ее использовать по назначению. А поскольку губы у нее были густо накрашены, ластик постоянно пачкался. Возможно, не ей одной свойственна такая привычка!
— Хм! — исторг из себя Стефан Кройцц. Фрау Зюссенгут встала. Вода бурлила и шипела, и вскоре ассистент блажённо потянул носом воздух, издал «ах» и «ох» и восторженно потер руки.
В дверь постучали. Вошел судебный медик доктор Хангерштайн.
— Дорогой доктор! — радостно воскликнул Кройцц. В присутствии Майзеля он вряд ли позволил бы себе такой тон. — Дорогой наш эскулап, какая добрая фея привела вас в нашу нору?
— Насчет того, что добрая, это еще вопрос. Мне нужен господин Майзель, фрау Зюссенгут.
— Господина главного комиссара нет в Берлине, господин доктор. Позвольте предложить вам чашечку кофе?
— Спасибо, не надо. Тогда я могу поговорить с господином Борнеманом?
