Так или нет, но Джон Ди наотрез отказывался от приглашений ко двору последних Рюриковичей – Ивана Грозного и его сына Фёдора. Когда же после Великой Смуты на российском престоле окончательно утвердился царь Михаил Фёдорович, в Москву переехал Артур Ди.
Четырнадцать лет учёный провёл в России. Получил новое имя на местный лад – Артемий Иванович Дий. В ранге лейб-медика занимался развитием российской фармацевтики, следил за здоровьем царя, преподавал ему физику и алхимию – и писал алхимический трактат
Британца встретили с невиданной щедростью. Государь пожаловал ему роскошный каменный дом возле Ильинских ворот и громадные деньги – тысячу рублей в год. Восторг у Мунина вызвал перечень продуктов и в особенности напитков с царского стола, которые ежедневно поставляли Артемию Ивановичу.
– Ого! Четыре меры вина боярского и одну четверть вина цыганского, одну четверть вишнёвого или малинового мёда, четверть мёда варёного, ведро патоки, полчетверти фильтрованного мёда, половину царского мёда, полведра пива высшего качества и ведро простого пива… Для информации, – сглотнув слюну, сказал Мунин и глянул в сторону мини-бара, – четверть – это три литра, а ведро – двенадцать. Каждый день, представляешь?!
– У него же слуг, наверное, было много, и ещё гости, – пожала плечами прагматичная Клара, но историк продолжал возвращаться мыслями к списку, пока не встретил упоминание про следы Артура Ди под Костромой.
Само по себе место вопросов не вызывало: родоначальник новой царской династии Михаил Фёдорович Романов имел вотчину в костромских землях, и на царство был зван из тамошнего Ипатьевского монастыря. Мунина заинтересовали царские палаты.
Артемий Иванович как учёный и знаток физики поучаствовал в реконструкции печей, которыми отапливали жилище государя. В одном из файлов нашлись их фотографии. Неудивительно, что печи были не русские, а сложенные в западной традиции. Всю их поверхность покрывали расписные изразцы. Мунин уставился на примитивные рисунки синей эмалью по глазури: звёзды и стрелы, распятый на дереве змей, полыхающие поленья, короны и странные птицы, алхимические символы…
– Я это уже видел, – сказал он Кларе и взялся за телефон.
Конечно, память его не подвела: такие же росписи Мунин сфотографировал в Яффо, когда Штольберг показал троице остатки коллекции барона Одинцова и отдал фамильный перстень. Похоже, вовсе не ностальгия заставила их общего предка везти с собой из России керамическую плитку. И не с печки в родовом имении барон снял изразцы – слишком уж они были похожи на костромские.
Мунин ещё листал снимки, сравнивая их с картинками в Интернете, когда телефон в его руке зазвонил…
…а через несколько минут Мунин и Клара отправились в номер Одинцова.
Пока компаньоны усваивали новую информацию, Одинцов разбирался со старой и просматривал файлы группы «Андроген», которые знал уже чуть ли не наизусть. Ему не давала покоя мысль Рихтера о том, что в записях Зубакина должны содержаться указания на проверку Философского камня. Не надеясь удержать в памяти массив данных, Одинцов старательно, как школьник, копировал из документов всё непонятное; собирал откопированные цитаты в отдельный файл – и для каждой подыскивал справку.
– У меня две новости, – объявил Мунин, когда Одинцов впустил их с Кларой в номер. – С какой начать?
– С плохой, – сказал Одинцов.
– Обе хорошие. – Мунин протянул ему телефон со снимком на дисплее. – Изразцы барона Одинцова привезены из Костромы, из царских палат в Ипатьевском монастыре. А рисунки на них связаны с Артемием Ивановичем.
– Кто такой Артемий Иванович?
– Артур Ди. Его в России звали Артемий Иванович Дий.
Одинцов отреагировал странно.
– Оп-па, – сказал он и полез в свой макбук. – А я-то голову ломаю…
– Что не так? – спросил Мунин.
– Наоборот, всё так! – ответил Одинцов и развернул макбук экраном к историку. – Смотри!
На экране читалась цитата из файла группы «Андроген».
