Мунин отправился провожать директора. Ева с Кларой пошли следом в ресторан – заказывать ужин. Одинцов пообещал им, что скоро догонит, и остался в баре. Он ждал всего несколько минут.
– У выхода я разминулся с вашим другом, – сказал француз вместо приветствия, подойдя к столику. – Какие у него дела с Броуди?
Одинцов не удивился тому, что француз узнал Мунина и его самого. Сотрудники «Чёрного круга» выполняли заказ Лайтингера: само собой, агентство располагало личными данными и портретами троицы. А вот реакция на Броуди выглядела странной.
– Если вы хотите доверительного разговора, давайте начнём со знакомства, – предложил Одинцов.
– Я Дефорж, – сказал француз, усевшись напротив Одинцова. – Вы правильно сделали, что вызвали меня сюда. Вам сейчас нельзя расставаться с остальными, и ездить надо как можно меньше.
В самом деле, оставить компаньонов без присмотра Одинцов не мог, а тащить их с собой на встречу за пределами отеля и разговаривать при них с французом тоже не годилось.
– Чем вас не устраивают наши контакты с Броуди? – спросил Одинцов. – Он директор Фонда кросс-культурных связей…
– Я знаю его в другом качестве.
– В каком же?
– Броуди был старшим офицером в МИ5.
– А вы?
– Я служил в Центральной дирекции генеральной разведки, – сказал он.
Эта дирекция подчиняется Министерству внутренних дел Франции. То есть Дефорж и вправду был коллегой Броуди, а Вейнтрауб, пригласив Жюстину на пост директора своего фонда, пошёл путём Ротшильдов, которые наняли бывшего офицера МИ5. Логично, решил Одинцов и задал следующий вопрос:
– Жюстина сказала, что вам пришлось уйти. Почему?
Дефорж хмуро глянул на него.
– Почему бы нам не поговорить о деле?
– Мы говорим о деле, – сказал Одинцов. – Вы знаете про меня всё, я не знаю про вас ничего и пытаюсь хоть немного выровнять ситуацию. Копаться в Интернете или наводить справки у меня нет ни времени, ни желания. Я согласился на встречу только потому, что Жюстина говорила о вас по-доброму…
Дефорж возразил:
– Вы согласились на встречу потому, что попали в безвыходное положение.
– Назовите причину, по которой вы ушли со службы, – снова потребовал Одинцов, пропуская колкость мимо ушей. – Коррупция?
– Если бы так, Жюстина забыла бы меня навсегда, – повременив, ответил Дефорж. – Я убил подонка. Террориста и бандита. Мог задержать, но убил. Такие, как он, всегда выкручиваются. Деньги, связи, призывы к толерантности… Нельзя было оставлять его в живых. Жюстина знала, что я прав. И знала, что я нарушил закон. Мы тогда уже расстались, и всё же она помогла мне уйти достойно. Вы удовлетворены?
Броуди очаровывал, а Дефорж вызывал симпатию. Британца можно было характеризовать словом
– Кто убил Жюстину и почему? – спросил Дефорж.
Как известно, разведчики бывшими не бывают. Француз вполне мог записывать разговор. Одинцов считал, что вреда это не причинит: он рассказывал только самое необходимое – осторожно, без предыстории.
С его слов, Урим и Туммим входили в коллекцию, которую Вейнтрауб отдал под управление Жюстины. Старик считал камни более ценными, чем все остальные экспонаты, вместе взятые. Говоря об этом, Одинцов не сомневался, что Дефорж знает о презентации, которую Жюстина устроила в Нью-Йорке. Француз это подтвердил. Кроме того, он имел представление о ценности главных шедевров коллекции, поэтому дополнительные разъяснения не понадобились.
Одинцов сказал, что документы на Урим и Туммим оставили у Жюстины некоторые вопросы, а их священный статус помешал упомянуть камни на презентации вместе с картинами Леонардо, Микеланджело, Климта и прочими сокровищами. Жюстина хотела сперва без огласки провести экспертизу в Европе. Если бы реликвии оказались подлинными, она презентовала бы их отдельно. Если нет – о камнях никто не узнал бы, и на остальную коллекцию не была бы брошена тень.
