— Кто для меня в эту минуту Мария Диаман? — спрашивал я себя. И отвечал:
— Твоя гибель!
Я вслушивался в этот немой ответ и чувствовал всю его правду, гнев и точность.
— Да, она — твоя гибель… Она еще не привела тебя к краю могилы. Но ничтожная оплошность, малейшая податливость, легкая слабость или уступка — и эта женщина тебя сбросит в пропасть.
В то же время, сердце мужчины рвалось вперед. Зачем? Я этого не понимал.
— Для мести?
Может быть. Но также из предосторожности. Сейчас это была единственная свидетельница, знавшая, что темной ночью я увел куда-то Варташевского и после этого он не возвращался.
— Но она не только опасна, она еще и подла. Прощенья нет для предательниц! Пощады нет для изменницы! А Мария Диаман изменила мне, она обманывала Варташевского, она предала организацию.
Я позвонил. Ответа не было. Я снова дернул, и чудесный, мягкий голос спросил:
— Это ты, Константин?
— Это — я.
— Кто?
— Михаил Иванович.
— О Боже мой! С Константином случилось что-нибудь?
Отсюда мне вспоминается, как будто бы я слишком долго тянул ответ. Должно быть, поэтому в ее глазах мелькнула тревога. С дрожью в голосе она тихо сказала:
— Вы скрываете что-то? Произошло несчастье?
После секундного молчания:
— Почему мне так страшно с вами?..
Она растерянно оглянулась кругом, и свеча задрожала в ее маленькой руке. В эту минуту она как будто искала выхода, словно я ее завлек и захлопнул в какую-то страшную и тесную ловушку.
Я ясно ощущаю, чувствую, слышу внутреннюю борьбу, происходящую в моем сердце, во всем моем существе. Должно быть, я был похож на сумасшедшего. Путаница мыслей, странность решений, готовность на все и горестное бессилие охватили меня.
В темно-зеленом капоте, с колеблющейся свечой в руке, как потерянная, как приговоренная, она шла по черному коридору в ту самую комнату, где несколько часов тому назад сидел Варташевский.
Мария Диаман поставила свечу на стол и, смотря на меня, ловя ответ в моих глазах, еще раз спросила:
— Что случилось? Я знаю, что-то случилось… Что? Что? — повышала она молящий голос.
Но слова застревали в моем горле. Я не в силах был выговорить страшную правду. Мне не было жаль ни его, ни ее. Я был как в полусне и только понимал одно — то, что больше нельзя медлить и невозможно молчать. Но как поступить, не знал.
Вдруг она вскочила. Ее глаза расширились. В каком-то внезапном презрении она громко закричала:
— Вы убили его. Да! Да! Да!
И бросила мне в лицо бешеное, бьющее, оскорбительное слово:
— Мерзавец!
И ко мне тотчас же вернулись мои силы. Поднявшаяся злоба мгновенно затуманила мозг, сдавила горло, залила огнем мое лицо, и, легко схватив эту обезумевшую, кричавшую женщину, я швырнул ее на пол.
Она упала в ужасе. В остановившемся взгляде я прочел последний испуг. Загораживая выход, вплотную приблизившись к ней, я выхватил мой маузер и направил на нее. Но тотчас же она вскочила и цепко повисла у меня на руке:
— Не смеешь! — кричала она, очевидно, даже не понимая смысла своих слов и только защищаясь от меня, как от ужаса, как от бледного призрака неминуемой смерти.
— Не смеешь! Не имеешь права!
Голос прерывался, тяжело поднималась ее грудь, слова звучали решимостью, требовательностью и отчаянием. И вдруг, будто обессиленная, она тихо и слабо замолчала, молитвенно сложила руки на груди и просяще зашептала:
— Пощади! Не убивай меня! Вспомни, что я была твоей!
И это напоминание меня обезоружило.
Только теперь я понял, как горячо, страстно, жадно она хотела жить, как любила эту жизнь, ее сладкие, обманчивые утехи, ее тающие радости и свою молодость.
И уже не злоба и не мстительность наполнили мою душу, а смешанное чувство жалости и презрения к этой погибающей женщине бросило в это красивое лицо измятую пачку бумажек, мои последние финские тысячи, и они упали мягко и беззвучно.
Я вышел.
— Ступай!
Кирилл спросил:
— Что ты там делал?
— Ничего.
— Ну да, так я и поверил.
— Замолчи, Кирилл!
— Куда теперь?
— Куда хочешь…
— А может быть, сыграем?
Какая удачная мысль! Только бы не остаться одному!
Хотелось азарта, шума, людей. Уйти! Забыться!
— Вези!
Рысак рванул, мы мчались, летели мысли.
Я рассуждал с самим собой:
— Конечно, Мария Диаман донесет. Все ясно и неопровержимо. Труп Варташевского будет найден завтра. Может быть, уже через два, три часа, на рассвете. Убийцу не надо будет искать. Его имя известно… Не все ли равно?
Точно угадав, о чем я думаю, Кирилл медленно произнес:
— Напрасно не убил… Продаст баба.
— Пусть!
— Глупо! Не погибать же из-за этих двух негодяев… Потом пожалеешь, да поздно…
Он задержал рысака и остановился.
— Вылезай!.. Приехали.
Мы стояли у подъезда ресторана «Эрнест». Каменноостровский был пуст. Дом был темен. Только в двух окнах верхнего этажа слабо и бледно мерцал свет, затененный и завешанный тяжелыми, почти непроницаемыми драпри.
— Я подожду, — сказал Кирилл, слезая с козел. И прибавил с веселой удалью:
— Наше дело маленькое. Это вам, господам, играть. Нам, кучерам, зябнуть. Но если выиграешь, вышли бутылочку вина…
Я поднялся по лестнице по темно-малиновому ковру. Слышны были возбужденные голоса.
Кто-то крикнул:
— В банке — 47.000.
