– Татары по весне острог стрелецкий у реки Изяк пожгли, государь, и пушки попортили. Острог миром через месяц новый отстроили, пушек же и зелья приказ Пушкарский без воли твоей не дает.
– Давай грамоту, Адашев подпишет.
– Нет ныне в приказе пушек новых, – вмешался кто-то у трона. – В Астрахань и городки вятские много отослали, иные же не отлиты еще.
– Ну, так со стен города Белого снимите, новые же на их место опосля поставите. До Москвы, Бог даст, татарам не дойти, а на Изяке каженную весну сечи творятся.
– Боярин Куракин на приказ Разрядный за обиду челом бьет, что на воеводство порубежное на левую руку супротив боярина Жарова поставлен. По старшинству же Куракины должны на правой руке стоять, а Жаровы на левой, ибо Куракины старше!
– Куракины? – вскинулся Иоанн. – Это те, что князьям Тверским служили? Жаровы же из рода бояр московских идут.
– Куракины конюшими у великого князя Тверского стояли, Жаровы же бояре мелкие!
– Боярин Куракин к службе порубежной доехал, но списки людей служилых принять отказался и полками командовать не стал, – добавил к челобитной еще пару штрихов голос со стороны.
– В темницу Куракина! – повысил голос Иоанн. – Пусть сидит, пока не одумается!
– Староста земский с Бугульмы Федор, прозвищем Чистоух, челом бьет супротив татар, что набегами смердов тамошних тревожат. Острог поставь у нас, батюшка, али дозволь за засеку отселиться.
– Негоже православным татарвья бояться… Пищали дать могу, три рубля и от тягла всего избавление тем людям вашим, кто в стрельцы запишется и от надела свого службу ратную нести станет… Что же ты замялся, Федор Чистоух? Нешто не найдется в Бугульме охотников дома свои оборонить? Адашев, запиши сию челобитную, пусть подумает староста до завтра.
– Земство уезда Одоевского челом тебе бьет, государь, на обиды, воеводой творимые…
– Все челобитную подписали? Адашев, запиши: воеводу в Одоев с Юрьего дня не отсылать. Земский и губной старосты за порядком и тяглом следить станут… – с явным удовольствием приказал царь.
Оно было и понятно. Города и уезды, отказавшиеся от присылаемых на кормление воевод, должны были платить тягло вдвое большее предыдущего. А стало быть, каждая земля, что решила сама выбирать себе местную власть – хороший прибыток казне[12].
Настала очередь Басарги выйти вперед и с поклоном протянуть приготовленный свиток:
– Здрав будь, государь! Исполнил я твое повеление в точности. При проверке хозяйств монастырских злоупотребления изрядные мною замечены, о чем тебе челом бью. Наказать надобно татей волей твоею в пример прочим!
– Он уже за меня решить успел, чего мне делать, а чего не надобно! – сурово нахмурился Иоанн. – Грамоту у него не брать, пусть дьяку в приказе своем сдает, к обеду не звать! Кто там следующий с челобитными?
Басаргу бросило в краску, но он сдержался и даже поклонился ниже, нежели ранее, развернулся к радостным царедворцам, всегда довольным чужому унижению.
– Постой, служивый! – услышал боярин Леонтьев голос государя. – Ты ведь у нас по заволочным местам подьячий? Перед литургией вечерней к сокольничему подойди. У малого крыльца, что близ Царицыной мастерской[13]. Поручение тебе передаст. Теперь ступай!
Опозоренный Басарга, поворотившись, поклонился еще раз и поспешно выбрался из царской палаты.
Еще обиднее было то, что вечером ждал его даже не конюший, а обычный холоп, пусть и в вышитой рубахе и дорогих сафьяновых сапогах.
– Здрав будь, боярин, – поклонился холоп. – За мной ступай.
Слуга провел его несколькими коридорами куда-то в глубину дворца. Дважды на их пути встречалась стража с короткими парадными бердышами – но остановить не попыталась. Наконец холоп постучал в низкую белую дверь, коротко сообщил появившейся дородной боярыне:
– Царь с царицей видеть служивого сего желали, – и отступил в сторону, пропуская Басаргу вперед. Сам же остался снаружи.
Боярыня недовольно оглядела гостя, кивнула… И они опять отправились петлять узкими ходами и маленькими светелками, ничуть не похожими на достойные государя палаты. Вестимо, именно этими ходами и бегают слуги, когда нужно принести чего, унести либо выйти и прибрать в царских горницах.
Путь закончился очередной дверцей, больше похожей на тайный лаз. Боярыня, с трудом протиснувшись через проход, кашлянула, посторонилась:
– Рассказчика привела, государыня. Дозволь впустить?
– Заждались уже! Веди!
Толстуха посторонилась, и Басарга оказался в просторной сводчатой горнице, раскрашенной в зеленые цвета. По стенам росли ввысь золотые травы; на улицу выходило всего два слюдяных окна, и над каждым сидела большущая серебряная стрекоза, в центре свода парил красный сокол, от которого разлетались стремительные стрижи. Иоанн и Анастасия сидели бок о бок на низком, на татарский манер, диване за вычурно-резным столом с наборной лаковой столешницей. Угощений на нем было немного: курага, малина, смородина в мисках, вишня на большом подносе, порезанная тонкими янтарными ломтями дыня на серебряной двойной подставке. Были здесь и кубки, и кувшины.
