– Илью на рогатину накололи. Но дышит, не горячий даже. Холопов побили семерых, пятеро ранены. Иродов же мы три десятка на месте положили, и чуть менее смерды живыми повязали, хоть и пораненными. Путники помогли, что следом ехали. Они тебя и прочих раненых в Вологду и вывезли.
– Кто это был?
– А пес его знает, – пожал плечами боярин Зорин. – В Разрядном приказе выпытают. Мыслю, за неделю доберемся, там за них и возьмутся.
– Пить…
– Сейчас, друже, сейчас дам… – Софоний вытянул из-за пазухи флягу, выдернул пробку, поднес к его губам. – Теперь все хорошо будет. Раз очнулся – стало быть, на поправку идешь.
Басарга был ранен уже не впервые – однако на этот раз выздоровление происходило вовсе не так, как он ожидал. Оно тянулось неделя за неделей, словно смола за коснувшимся ее пальцем, оно дразнило светом за окном и свежим воздухом, но отказывалось вливаться в тело. Только на третьей неделе боярин, наконец, смог встать и пройтись по горнице. Еще через неделю – спуститься по лестнице. Еще через одну – Софоний, посоветовавшись с кем-то из лекарей, позволил ему сходить в баню, где они с Ильей бок о бок сидели на нижней полке, отогреваясь, а накопившуюся грязь с них смывали мочалками холопы.
Лишь в середине января Басарга окреп достаточно, чтобы предстать перед глазами государя.
– Гнев мой велик, боярин, – сообщил ему Иоанн, с силой сжимая подлокотники трона. – Святыни нет. Стало быть, и похода не будет. Еще год княжество Литовское станет терзать наше порубежье своими набегами.
– Виноват, государь, – склонил голову Басарга.
– Ведомо мне, витязь, сражался ты, ако лев, и едва живота не лишился, волю мою исполняя. Виновные татьбы, супротив тебя учиненной, найдены будут и наказаны. Языков много сотоварищи твои привезли. Хоть какой, да развяжется. Однако же приказы даются для того, чтобы исполнены были, боярин! – повысил голос Иоанн. – Доблесть ратная есть достоинство великое. Но одно поручение проваленное сотни и тысячи воинов погубить способно! По размышлении здравом, ты бы лучше для дела своего лишнюю сотню стрельцов прихватил. Не о том думай, что трусом назовут, а о том, что уж с ними точно никто не остановит. Ты понял меня, подьячий Басарга Леонтьев?
– Да, государь.
– Ныне отправляйся, раны свои залечивай. Однако в октябре святыня должна прибыть сюда. Не о подвигах я хочу услышать али свершениях великих, не о славе, которой ты себя покроешь, а тихую весточку о выполнении поручения. Так исполненного, что никто, кроме нас троих, о сем и не заподозрит. Иначе, боярин, зело удивлен я буду… Ты понял меня? Ступай!
– Все сделаю в точности, государь!
Подьячий не стал нарушать приказа даже в мелочи и в тот же день велел Тришке-Платошке складывать вещи.
Ловкий сын рыбака ухитрился отделаться в сече сущей мелочью – был оглушен во время второй сшибки и благополучно провалялся всю схватку под берегом. Теперь холоп с гордостью показывал свой шлем с изрядной вмятиной – доказательство храбрости. Вроде как голову чуть не потерял – но, однако же, не получил вообще ни единой царапины!
– Ты куда собрался? – поинтересовался Софоний, встретив хозяина дома в пустой и холодной трапезной.
– Иоанн отсылает.
– В опалу?
– Почти так… До осени – опала, а осенью надлежит до конца поручение довести, что по той осени не исполнили. Государь гнев еле сдерживал. Очень важные замыслы его из-за оплошности нашей не состоялись. Коли второй раз подведу, лучше уж сразу на плаху идти, его не тревожа.
– Ну, коли так, то ты, конечно же, сбирайся. Однако без нас из дома ни ногой! От порога до порога проводим.
– Не нужно, друже! У Ильи с Тимофеем свои поместья есть, свои семьи, свои хлопоты…
– Нужно, брат, – отрицательно покачал головой боярин Зорин. – У тебя сил-то всего один холоп и к нему два калеки. И сам еле ходишь. Помнишь, чего о прошлом разе по пути случилось? А ну, повторится? Нет, друже, проводим. Коли ты один, то един. А коли мы вчетвером, то уже десять копий получается. Посему даже слушать тебя не стану. Вместе, и только вместе.
Боярин Зорин беспокоился напрасно – в этот раз никто дорогу путникам не заступил. В начале февраля они благополучно миновали Вагу, доскакали до излучины перед Важским монастырем, повернули на берег по идущей через Корбалу дороге и…
– Глазам своим не верю! – внезапно громогласно объявил Тимофей Заболоцкий и вытянул руку. – Други, гляньте. Никак, чудится мне?
Путники повернули головы в указанном направлении. Оглянулась на голос и Матрена, что развешивала белье во дворе своего дома.
– Помилуй бог, книжница! – охнул Илья.
– Отчего же я о прошлом разе сюда не дошел? – посетовал Софоний.
Бояре свернули к воротам, спешились и на глазах изумленных подростков, что таскали вслед за матерью корыто, преклонили перед торговкой колено и один за другим поцеловали ей руку. Причем среди прочих – и хозяин поместья.
– Вы меня в краску вгоняете, бояре, – как всегда, засмущалась женщина. – Здесь не стойте, в дом входите. Я сейчас стол накрою, меда принесу.
