Вот о чем грезил Кончини, только что давший согласие на убийство собственной дочери. Он мечтал о Мюгетте, девушке, чье сопротивление настолько распалило его, что за один ее поцелуй он готов был заплатить с таким трудом завоеванным монаршим венцом. Страсть его была непритворна, что, впрочем, не делало ее менее ужасной. Он и не подозревал, что Мюгетта была его дочерью, тем самым ребенком, кому он только что, так сказать, подписал смертный приговор…
Произнесенное вслух имя Мюгетты вернуло его к действительности.
— Где ходит этот мерзавец Стокко? — нетерпеливо воскликнул он, ударяя по звонку.
В ту же минуту на пороге кабинета появился Стокко и низким поклоном приветствовал Кончини. Не дожидаясь, пока к нему обратятся с вопросом, он со свойственной ему нагловатой непринужденностью, кою он позволяя себе, оставаясь наедине с хозяином или хозяйкой, произнес:
— Монсеньор, я пришел требовать у вас причитающиеся мне пять тысяч ливров.
Ясно, что при иных обстоятельствах после подобной просьбы он бы тут же вылетел на улицу, получив пинок под зад, или — того хуже — удар кинжалом в грудь. Однако Стокко прекрасно понимал, что сейчас после его слов ничего подобного не последует; он был не из тех, кто рискует из любви к острым ощущениям. Сегодня Стокко мог позволить себе любую бесцеремонность: он был нужен Кончини. Фаворит Марии Медичи верно истолковал слова Стокко. Одним прыжком он вскочил и, смертельно побледнев и дрожа как в лихорадке, прерывающимся голосом произнес:
— Ты узнал, где она скрывается… где ее можно застать врасплох?
— Узнал… и не только это, — с наигранной скромностью ответил Стокко.
Кончини глубоко вздохнул, словно с его плеч свалился тяжкий груз.
— Я же сказал вам, монсеньор, что честно заработал свои пять тысяч ливров… а может, и того больше, — напомнил о себе соглядатай.
Как и Леонора, Кончини понял, что Стокко открыто намекает на то, что ему пора раскошелиться. И так же, как и его супруга, он ничуть не рассердился. Направившись прямо к сундуку, он резко откинул крышку: сундук был полон толстенькими мешочками, набитыми золотом. Схватив первый попавшийся, Кончини швырнул его к ногам Стокко.
— Надеюсь, теперь ты станешь говорить? — воскликнул он.
Стокко был в восторге. Даже на первый взгляд — а Стокко отличался превосходным зрением — мешочек содержал вдвое больше, чем обещал ему Кончини. Поддавшись очарованию этого поистине королевского жеста, Стокко склонился в низком поклоне и с искренним восхищением произнес:
— В тот день, когда вы, монсеньор, станете королем, вы превзойдете в щедрости всех монархов христианского мира.
С этими словами он мгновенно спрятал мешок в своих бездонных карманах.
— Говори же, несчастный! — взревел, не выдержав, Кончини; от нетерпения он даже начал грызть ногти.
— Ах, вот вы уже и умираете от любви, монсеньор! — ухмыльнулся Стокко. — Так слушайте же: я узнал, где можно найти юную цветочницу. Теперь все зависит только от вас: если пожелаете, не далее как завтра вы легко и без всякого шума сможете захватить ее.
— Почему завтра?.. Почему не сегодня?.. Не сейчас же?.. Объясни же, corpo di Christo! Разве ты не видишь, что я весь горю от страсти?
— Прекрасно вижу. Черт побери, какой вы, однако, пылкий кавалер, монсеньор!.. И все-таки вам придется потерпеть до завтра. Тем более что мне необходимо кое о чем вам рассказать…
— О чем же? И зачем мне вообще тебя слушать? Стоит тебе начать, ты никогда не остановишься. А когда надо, так из тебя слова лишнего не вытянешь.
— Однако же я позволю посоветовать вам меня выслушать: возможно, после моего рассказа вы измените мнение о предмете вашей страсти. Или иначе: возможно, мой рассказ станет ушатом холодной воды, что погасит ее пламя.
И гаденько усмехаясь, Стокко заговорил:
— Так вот, монсеньор, сейчас я сообщу вам кое-что совершенно неожиданное: у вашей неприступной красотки, у этой ходячей добродетели, оказывается, есть ребенок.
Стокко предвидел, что это известие доставит немало неприятных минут его господину. Мы с вами помним, что фаворит Марии Медичи был вспыльчив и горяч. Поэтому Стокко со злорадным ехидством ожидал, как Кончини в бешенстве начнет крушить все вокруг. Однако его слова привели к таким последствиям, которые отнюдь не пришлись Стокко по вкусу. Ему сразу стало не до смеха.
Ибо сидевший в кресле Кончини внезапно побледнел, как сама смерть, вскочил, схватил лежавший на столе кинжал и бросился на Стокко. Ухватив мошенника за воротник, он приставил лезвие к его груди и с пеной у рта вскричал:
— Негодяй!.. Что ты говоришь!.. Повтори!..
Стокко понял, что жизнь его повисла на волоске. Но отдадим ему должное — он был не трус, поэтому, отступая, продолжал по-прежнему нахально улыбаться. В голове же его крутилась единственная мысль:
«Diavolo, однако, я так не играю!»
Вслух же он воскликнул:
— Клянусь спасением души, монсеньор, я говорю чистую правду!.. Я сам все видел, все слышал. Если монсеньор позволит, я все ему расскажу, и он убедится, что я не лгу.
