Стокко незамедлительно исполнил приказание своего хозяина. Он появился в дверях, держа на руках маленькую Лоизу. Ребенок, грубо пробужденный ото сна и испуганный видом склонившейся над ним бандитской рожи, плакал и рвался из рук Стокко. Увидев девушку, малышка засмеялась от радости и, протянув к ней ручонки, весело закричала:
— Маменька Мюгетта! Милая маменька Мюгетта!
— Лоиза! Моя маленькая Лоизетта! — задыхаясь, простонала девушка, бросаясь к ребенку.
Но Кончини вскочил и преградил ей дорогу.
— Вы ее видели!.. Убедились, что мы не причинили ей вреда!.. Пока с вас достаточно.
Обернувшись к Стокко, он приказал:
— Теперь уходи.
Стокко быстро направился в сад, унося с собой плачущую девочку. Сразу за калиткой его ждал портшез. Вместе со своей ношей Стокко забрался в это громоздкое сооружение, и лошадь тронулась.
Несчастная Мюгетта рванулась следом, но Эйно и Лонгваль, которые до сих пор бездействовали, с гнусными улыбочками преградили ей путь. Не пытаясь удерживать ее силой, они просто стеной встали перед ней. Мюгетта поняла, что она в ловушке и помощи ждать неоткуда.
Когда носилки отъехали достаточно далеко и крики ребенка стихли — Мюгетта подозревала, что негодяй Стокко попросту заткнул девочке рот, — Кончини подчеркнуто вежливо обратился к девушке:
— Успокойтесь, вы увидите вашу дочь живой и здоровой. Ей не причинят никакого вреда.
Его слова породили робкую надежду в сердце Мюгетты; она все еще не разгадала адский замысел, что созрел в извращенном уме Стокко и был приведен в исполнение Кончини.
— Когда я ее увижу? — поспешила спросить она.
— Когда вам будет угодно, — ответил Кончини с одной из тех гаденьких улыбочек, которые на протяжении всей описываемой нами страшной сцены постоянно мелькали у него на губах. — Вам только будет нужно прийти за ней.
— Куда же?
— Я вам сообщу. Ребенка отвезут в мой маленькой домик, что стоит на улице Кассе, налево от сада, окружающего монастырь кармелитов. Вы дважды постучитесь в дверь и назовете пароль. На следующие двадцать четыре часа — то есть до восьми утра завтрашнего дня — это будет ваше собственное имя: Мюгетта.
— И мне вернут ребенка?
— Слово дворянина!
Она на секунду задумалась. Теперь она понимала, какой низменный торг ей предлагают вести, однако хотела окончательно во всем убедиться. Устремив на Кончини свой ясный взор, она спросила:
— Но, полагаю, вы отдадите мне девочку на неких условиях?
— Разумеется, — осклабился Кончини.
— И что же это за условия?
— Я сообщу их вам, когда вы придете ко мне.
Мюгетта задумалась, а потом с нарочитым спокойствием спросила:
— А если я не приду?
— Тогда завтра ребенка привезут сюда, — холодно ответил тот.
Она не успела даже удивиться, только широко раскрыла глаза, а Кончини уже с грозной усмешкой завершил:
— Я имею в виду его труп… Чтобы вы смогли по-христиански похоронить его.
Исполненный решимости тон Кончини, его циничная улыбка и ледяной взгляд не оставляли сомнений: он поступит именно так, как сказал. Сейчас фаворит Марии Медичи более всего напоминал дикого зверя, впившегося клыками в свою добычу. Одно мощное движение челюстей — и жертва погибнет.
Мюгетта все прекрасно поняла и задрожала от охватившего ее ужаса. Но, скрывая свой испуг, она с неподражаемым презрением бросила в лицо Кончини:
— Жалкий трус!.. И он еще смеет называться дворянином!.. И этому ничтожеству присвоено славное звание маршала Франции!.. Какой позор!..
Ее слова, а еще более тон, каким они были произнесены, обожгли Кончини, словно удар кнута. Оскорбление было столь велико, что он, забыв о напускной вежливости, с пеной у рта прорычал:
— Прекрасно! Когда ты придешь ко мне, я припомню все! И будь уверена — непременно рассчитаюсь с тобой.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Однако она была недолгой. Девушка выпрямилась и с усмешкой, свидетельствовавшей о ее замечательном присутствии духа, заявила:
— К несчастью, ваш хитроумный план рушится, ибо я собираюсь кое-что сообщить вам: Лоиза мне вовсе не дочь.
Бедняжка, она еще не знала, с кем имеет дело. Ей казалось, что если девочка не является ее ребенком, значит, нет нужды убивать ее, а, следовательно, и весь замысел Кончини идет прахом.
Кончини мгновенно поверил девушке: у него не было оснований сомневаться в словах юного благородного создания. Однако сообщение ее вызвало у него лишь новый приступ жестокой радости, которую он отнюдь не собирался скрывать:
— Тем лучше, corbacco, тем лучше!
Затем, вернувшись к прежнему насмешливо-галантному тону, он пояснил:
— Я до сих пор не понимаю, как мог поверить злым наветам, подвергавшим сомнению вашу добродетель. Ваш взор — лучшее свидетельство того, что вам не в чем себя упрекнуть.
Она поняла, что попытка ее спасти себя и Лоизу провалилась. И все-таки в отчаянии она повторила:
— Но раз Лоиза не моя дочь, значит, страх потерять ее не сможет заставить меня прийти к вам.
— Я знаю, — зловеще усмехаясь, ответил он. — И все-таки вы придете.
— Но почему вы так считаете?
