Стокко, которому, как и Кончини, сурово пригрозили разоблачением грехов его молодости, провел Пардальяна в соседнюю с кабинетом фаворита комнату. Предосторожности, принятые Кончини, соответствовали желаниям Фаусты и состояли в том, что все помещения вокруг кабинета были пусты. Несомненно, Стокко был прекрасно обо всем осведомлен, ибо сей факт упрощал его весьма опасную задачу.
Таким образом Пардальян незримо присутствовал при столь заинтересовавшей его беседе, из которой он не пропустил ни слова. Он вышел следом за Фаустой. Увидев Пардальяна во дворе особняка, Стокко вздохнул свободно. Шевалье решил поблагодарить его.
— Послушай, — обратился он к итальянцу, — ты оказал мне немалую услугу. Я хочу вознаградить тебя, и мне кажется, что ты непременно оценишь эту награду: даю тебе слово — а ты знаешь, что я никогда не нарушаю его, — что даже ради спасения собственной жизни не расскажу ни одной живой душе о твоих былых похождениях. Более того: начиная с сегодняшнего дня я вообще не знаком с тобой, забыл, что в этом мире существует некий Стокко, забыл, кем он был и кем стал. Так что можешь спать спокойно.
С этими словами Пардальян бросился догонять портшез Фаусты. По дороге он говорил себе:
— Какой все-таки болван этот Стокко!.. Мог бы догадаться, что я никогда бы не выдал его — ни Кончини, ни кому-либо иному.
Стокко также твердил про себя:
— Santa Madonna, наконец-то я избавился от этого кошмара! Если Пардальян дал слово, то он скорее даст себя в куски изрубить, нежели нарушит его и проговорится. Теперь я действительно смогу спать спокойно.
Только что он смотрел на шевалье со смертельной ненавистью — и вот его взор стал едва ли не нежным. Однако чувство благодарности было все же Стокко глубоко чуждо, поэтому немудрено, что скоро его лицо вновь приняло презрительно-насмешливое выражение и он проворчал себе под нос:
— Что ж, как говорится, мухи отдельно, а отбивная отдельно. Если мне выпадет случай отомстить господину Пардальяну за те неприятные минуты, что мне по его милости пришлось пережить, я с наслаждением им воспользуюсь, разумеется, если при этом мне не будет грозить опасность заработать лишнюю дырку в шкуре.
Но давайте-ка пока оставим Стокко, к которому нам все равно придется вскоре вернуться, и последуем за Пардальяном, преследующим Фаусту: нам предстоит узнать об этой даме еще кое-что.
Итак, Пардальян следовал за портшезом Фаусты. Обратно принцесса решила вернуться иным путем: она направилась на улицу Вожирар, проехала мимо строящегося по приказу Марии Медичи великолепного дворца, известного сегодня под названием Люксембургского, и воспользовалась воротами Сен-Мишель.
Следуя за Фаустой, Пардальян продолжал разговаривать сам с собой. Мы постараемся передать вам его слова.
«Фауста, — говорил он себе, — ничуть не изменилась! Внешность, поступки — все осталось прежнее… Что за удивительное, неповторимое, чудесное создание!.. Какая жалость, что такая замечательная женщина использует свои редкостные способности и свой выдающийся ум только для того, чтобы творить зло!.. Увы, но она такова и другой уже не станет, я здесь бессилен… О, да мы уже добрались до Ситэ! Держу пари, что она направляется прямо в Бастилию… Ах, этот Кончини, этот болван Кончини, что за жалкий правитель… и какой никудышный игрок… мне даже стало жаль его. Господи, как он извивался в ее руках! Ей понадобилось всего несколько точно рассчитанных ударов — и вот он уже повержен, раздавлен, уничтожен… да, недолго же он сопротивлялся, этот флорентиец…»
Воздав по заслугам каждой из сторон, то есть отдав должное своему извечному врагу и излив презрение на фаворита королевы, Пардальян стал задавать себе различные вопросы, которые, будь они произнесены вслух, многим на первый взгляд показались бы смешными и наивными. (Шевалье, как мы знаем, всегда поступал так, когда собирался вмешаться в очередную интригу.) Ум его лихорадочно работал, а глаза и уши тем временем слышали и подмечали все, что происходило вокруг.
