Мальчик рассмеялся.
— Ланч! — закричал он. — Но уже полдень, и я обедал.
Роберт Одли почувствовал, что зашел в тупик. Чем же можно было подкрепиться мальчугану, который три часа дня называл полднем?
— Ты поешь хлеба с молоком, Джорджи, — сказал он вскоре. — Официант, хлеб с молоком и пинту рейнвейна.
Мистер Толбойс скорчил рожицу.
— Я никогда не ем хлеб с молоком, — заявил он. — Я не люблю их. Мне нравится то, что дедушка называет «что-нибудь пикантное». Я бы не прочь съесть телячью котлетку. Дедушка рассказывал мне, как он однажды здесь обедал, и телячьи котлеты были выше всяких похвал. Пожалуйста, можно мне телячью котлету с яйцом, ну, вы знаете, и лимонный сок? — добавил он, обращаясь к официанту. — Дедушка знает здешнего повара. Повар такой хороший джентльмен, он однажды дал мне шиллинг. У него одежда лучше, чем у деда, даже лучше вашей, — сказал мистер Джорджи, пренебрежительным кивком, указывая на пальто Роберта из грубой ткани.
Роберт Одли ошеломленно замер. Как ему следовало обращаться с этим пятилетним эпикурейцем, который отвергал хлеб с молоком и просил телячьи котлеты?
— Я скажу тебе, что мы сделаем, Джорджи, — решился он. — Я дам тебе обед.
Официант проворно закивал головой.
— Честное слово, сэр, — одобрительно заметил он, — я думаю, что юный джентльмен знает, как управиться с ним.
— Я дам тебе обед, — повторил Роберт, — немного жульена, тушеный угорь, котлеты, дичь и пудинг. Что ты на это скажешь, Джорджи?
— Не думаю, что молодой господин будет возражать, когда увидит все это, сэр, — улыбнулся официант. — Угорь, жульен, котлеты, дичь, пудинг — пойду скажу повару, сэр. На какое время, сэр?
— Ну, скажем на шесть часов, и мистер Джордж попадет в новую школу ко времени отхода ко сну. Вы не сможете пока занять чем-нибудь ребенка? У меня еще есть одно дело, которое нужно уладить, и я не смогу взять его с собой. Я буду ночевать здесь сегодня. До свидания, Джорджи, позаботься о себе сам, и пусть твой аппетит будет готов к шести часам.
Роберт Одли оставил мальчика с официантом и направился к морю, выбрав уединенный берег, который вел вдоль разрушенной городской стены к небольшой деревне у узкой речки.
Он нарочно избегал общества ребенка и долго брел сквозь летящий ему в лицо снег, пока тьма не опустилась на землю.
Он вернулся в город и на станции выяснил расписание поездов в Дорсетшир.
«Я отправлюсь завтра рано утром, — размышлял он, — и повидаю отца Джорджа прежде, чем наступит ночь. Я расскажу ему все — все, за исключением имени интересующей меня подозреваемой особы, и ему решать, что делать дальше».
Мистер Джорджи воздал должное обеду, который заказал Роберт. Он пил слабый эль в количестве, изумившем его опекуна, и получал огромное удовольствие от жареного фазана и хлебного соуса, которые, несмотря на свой юный возраст, сумел оценить. В восемь часов в его распоряжение была предоставлена двуколка, и он отбыл в наилучшем настроении с совереном в кармане и письмом от Роберта к мистеру Марчмонту, в котором был чек на обмундирование юного джентльмена.
— Как здорово, что у меня будет новая одежда, — радовался он, прощаясь с Робертом, — потому что миссис Плоусон уже столько раз чинила старую. Теперь она может отдать ее Билли.
— Какому Билли? — спросил Роберт, смеясь болтовне ребенка.
— Билли — младший брат бедной Матильды. Он, знаете ли, простой мальчик. И Матильда была простая, но она…
Но в этот момент возница взмахнул кнутом, старая лошадь тронулась с места, и Роберт Одли больше ничего не услышал о Матильде.
Мистер Харкот Толбойс жил в квадратном особняке из красного кирпича, выдержанном в строгом стиле, в миле от небольшой деревушки Грейндж-Хит, в Дорсетшире. Этот чопорный особняк стоял в центре такого же строго квадратного участка земли, едва ли достаточно большого, чтобы называться парком, но слишком обширного, чтобы быть чем-то другим, поэтому ни дом, ни земля не имели названия, а имение было обозначено просто — у сквайра Толбойса.
Не исключено, что мистер Харкот Толбойс был последним человеком на земле, с кем мог ассоциироваться домашний, сердечный сельский старый английский титул сквайра. Он не занимался ни охотой, ни фермерством. Южный ветер и облачное небо были ему глубоко безразличны, пока не были помехой его собственному комфорту; его волновали только виды на урожай, поскольку это касалось арендной платы, которую он взимал с фермеров своего поместья.
Это был мужчина лет пятидесяти, высокий, с прямой осанкой, костлявый и худой, с квадратным бледным лицом, светло-серыми глазами и редкими темными волосами, которые были зачесаны за уши вокруг лысой макушки, что придавало ему легкое сходство с терьером — резким, непреклонным, упрямым терьером, которого ни за что не украдет ни один уважающий себя собачий воришка.
