Во второй раз за этот вечер Роберт Одли прижал губы к открытому лбу девушки, во второй раз по-братски обнял ее или даже скорее по-отечески, а не восторженно, как это сделал бы сэр Гарри Тауэрс, если бы ему выпала такая удача.
В пять минут десятого появился сэр Майкл в сопровождении камердинера, такого же мрачного и седовласого, как и он. Баронет был бледен, но спокоен и сдержан. Рука, которую он подал своему племяннику, была холодна, как лед, но он попрощался с молодым человеком твердым голосом.
– Я оставляю все на твое усмотрение, Роберт, – промолвил он, собираясь покинуть дом, в котором жил так долго. – Может быть, я не узнаю конца, но я услышал достаточно. Видит бог, больше мне ничего не нужно знать. Я предоставляю все тебе, но ты не будешь жесток – ты будешь помнить, как я любил…
Его хриплый голос прервался, прежде чем он смог закончить предложение.
– Я буду помнить обо всем, сэр, – ответил молодой человек. – Я сделаю все, как лучше.
Предательская слеза подступила к его глазам и скрыла лицо дяди, и уже в следующую минуту экипаж отъехал, и Роберт одиноко сидел в темной библиотеке, где светился лишь один красный уголек в куче серой золы. Он сидел один, пытаясь обдумать, что ему следует делать, с тяжелой ответственностью на душе за судьбу несчастной женщины.
«Боже мой, – думал он, – должно быть, это Божье наказание за ту бесцельную праздную жизнь, что я вел до седьмого сентября. Наверняка эта ужасная ответственность была возложена на меня, чтобы я покорился воле обиженного Провидения и признал, что человек не волен в выборе своего жизненного пути. Он не может сказать: „Я буду легко идти по жизни и избегать путей, по которым идут несчастные, заблудшие создания, сражающиеся насмерть в этой великой битве“. Он не может сказать: „Я останусь в стороне, пока идет эта битва и посмеюсь над дураками, которых растаптывают в этой бесполезной борьбе“. Он не может сделать этого. Он может совершать покорно и со страхом лишь то, что предназначил ему сотворивший его Создатель. Если ему суждено бороться, пусть сражается до конца; но будь проклят он, если уклонится, когда назовут его имя в перекличке; будь проклят он, если спрячется в тень, когда набатный колокол призовет его на поле битвы!»
Один из слуг принес в библиотеку свечи и разжег огонь, но Роберт Одли не пошевелился. Он сидел так же, как часто бывало сидел в своих апартаментах на Фигтри-Корт, положив локти на ручки кресла, а подбородок на ладонь.
Но он поднял голову, когда слуга собрался выйти из комнаты.
– Могу ли я послать телеграмму отсюда в Лондон? – спросил он.
– Ее можно послать из Брентвуда, сэр, не отсюда.
Мистер Одли задумчиво посмотрел на часы.
– Один из людей может доехать верхом до Брентвуда, сэр, если вы желаете отправить послание.
– Мне действительно очень нужно отправить его, вы устроите это, Ричардс?
– Конечно, сэр.
– Вы подождете, пока я напишу?
– Да, сэр.
Слуга принес письменные принадлежности с одного из столиков и поставил их перед мистером Одли.
Роберт обмакнул перо в чернила и устремил задумчивый взор на одну из свечей, прежде чем начал писать.
Послание было следующим:
«От Роберта Одли, из Одли-Корта, Эссекс,
Фрэнсису Уилмингтону, Пейна-Билдингс, Темпл.
Дорогой Уилмингтон, если вы знаете врача, опытного в психических заболеваниях и которому можно доверить тайну, пожалуйста, пришлите мне адрес телеграфом».
Мистер Одли запечатал послание в толстый конверт и вместе с совереном протянул его слуге.
– Проследите, чтобы это доверили надежному человеку, Ричардс, – сказал он, – и пусть он подождет на станции ответа. Он должен получить его через полтора часа.
Мистер Ричардс, знавший Роберта в курточке и перевернутых воротничках, отправился выполнять поручение. Бог нас простит, если мы последуем за ним в помещение для слуг, где вся прислуга собралась у яркого огня, в недоумении обсуждая события дня.
Ничего не могло быть дальше от правды, чем рассуждения этих достойных людей. Какой ключ был у них к тайне освещенной огнем камина комнаты, где виновная женщина, преклонив колена, поведала своему супругу историю своей грешной жизни? Они знали только то, что сказал им камердинер сэра Майкла о неожиданном путешествии. О том, как его хозяин был бледен, как полотно, и говорил странным, чужим голосом, и что его можно было свалить с ног ударом такого слабого орудия, как перышко.
