А что доказывает сходство картинного Лоэнгрина и Генриха?
Сильва отошел чуть правее. Может, ему показалось и никакого сходства нет? Просто разыгралось воображение?
Однако и с правой стороны на него смотрел молодой Генрих. Не просто смотрел, а следил за ним. Это может означать только одно: существует связь между Генрихом и тем человеком, с которого был списан рыцарь Лебедя. Может, это портрет молодого Генриха фон цу Ауриха в образе Лоэнгрина? Но почему тогда это полотно находится здесь, в доме у Генриетты? Да и вообще, картина никак не походила на современную. Сильва не был большим знатоком живописи, однако по манере письма, деталям, атмосфере резонно предположить, что полотно принадлежит кисти художника как минимум девятнадцатого века. Может, и более раннего. Или это имитация? Вернее, стилизация под старину? Или…
…человек на портрете и Генрих – родственники. Как Хьюго Баскервиль и Джек Стэплтон.
Ну, хорошо. Допустим, они родственники! В каком колене? В пятом? шестом? девятом?
Это очень интересное занятие – находить родственные связи до десятого колена. Почему до десятого? Потому что десятиюродные и более дальние родовые линии в шутку называют «десятой водой на киселе». Получается, что Сильва и Грета (а также Сильва и Генрих) никакие не дальние! До «десятой воды» у них впереди (или сзади) еще четыре поколения.
Сильва, например, с энтузиазмом разыскивал архивные документы о своих предках по мужской линии. Он выяснил, что является потомком в седьмом колене приехавшего в Россию Генриха Эдуарда Эппенштейна, внука того самого Луитпольда – предка Греты, Генриха и других потомков, многие из которых давно имеют другие фамилии, живут в разных странах и говорят на разных языках. А ведь на самом деле Луитпольд жил не так давно. Всего восемь поколений прошло.
Все это интересно, конечно. Но как эта информация может помочь в конкретном расследовании?
Сильва так и стоял у картины, раздумывая о сходстве Лоэнгрина и Генриха, пока его не отвлек Теодор. Коту стало скучно и одиноко, он подошел к человеку, заурчал и полез обниматься: встал на задние лапы и потянулся вверх.
– Хочешь на ручки, Тео? Скучно тебе? – спросил Сильва. – И зачем я спрашиваю… – рассуждал он вслух, – и так понятно, чего хочет кот.
Кот хотел обниматься. Он прищурил глаза от удовольствия и возил своей мордочкой по лицу Сильвы: целовал нос, щеки, губы.
– Мне будет не хватать тебя в Москве, Тео, – признался Сильва Теодору.
В дверь заглянула Грета.
– С кем ты разговариваешь, Сильва?
– С котом.
– А я думала, с рыцарем, – пошутила она.
– Э-э… к нему у меня тоже есть вопросы, – серьезно ответил ей Сильва. – Но он не отвечает. Грета, я тут… внимательно рассматривал детали и кое-что увидел странное. Откуда она у тебя? – кивнул он на картину.
– А что странного ты увидел? Рыцарь как рыцарь. В лодке с лебедем, как ему и положено быть.
– Ты разве не видишь, на кого он похож?
– А, это… – она усмехнулась.
– То есть ты видишь, да? И что это значит? Это портрет Генриха в образе Лоэнгрина, да? Но почему портрет находится у тебя?
Грета удивленно посмотрела сначала на Сильву, потом на картину и рассмеялась.
– Дорогой племянник, этому полотну не менее двухсот лет. Ты что же, не можешь отличить живопись восемнадцатого века от современной?
– Я могу… – неуверенно ответил Сильва. – Мог… – уточнил он. – Но как объяснить это сходство?
– А у тебя самого есть объяснение?
Сильва покачал головой.
– Ну что ж… – Грета направилась к двери. – Пойдем, дружок. Поможешь мне разжечь камин…
Вечером, под треск поленьев и тихое урчание Теодора, за бутылочкой французского «шабли» Грета предалась воспоминаниям. Она оказалась прекрасным рассказчиком. Сильва – благодарным слушателем.
Начала Генриетта фон дер Сакс с Лоэнгрина, а закончила… Впрочем, повествование свое она так и не завершила этим вечером. На следующий день Сильва услышал также много интересного.
– Небось сгораешь от нетерпения, племянник?
– Сгораю. Горю. Вот как эти дровишки…
Грета подняла пустой бокал, кивнув на бутылку. Сильва тут же наполнил ее и свой бокалы и приготовился слушать. Кот взобрался на кресло рядом с ним, растянулся на спине, подставив брюшко теплу, исходящему от камина.
– «Лоэнгрин» этот достался мне от мужа. Сначала картина висела в его кабинете, а потом… – Грета вдруг замолчала, бросив удивленный взгляд на Сильву.
– Что? – спросил он растерянно: ее взгляд, внезапное молчание и удивление были ему непонятны. Интригующе непонятны.
– А ведь это твой отец помог мне поменять картины.
– Отец?
– Да.
– Поменять? Как это, поменять?
– Ну, поменять местами… Одну на другую. Портрет Карла на Лоэнгрина.
– Грета, честно, я не понимаю.
