— О, он знает, что она чокнутая. Не надо недооценивать Берри. Он одержимый, но не дурак.
— Взгляните-ка, — прервал их Дерек, по-ребячески быстро отвлекаясь. — Вон идет Ганс со своей известной бандой. Я слышал, Синклер как-то чуть не выгнал его.
— Почему? — интерес Морин к Лангедоку и порожденной им странной, эзотерической субкультуре все возрастал.
— Они — охотники за сокровищами в самом буквальном смысле, — вмешался сэр Исаак. — Ходят слухи, будто это они совсем недавно воспользовались динамитом в горах Синклера.
Морин посмотрела на группу крупных, громогласных немцев. Их костюмы не улучшали их вида — все они были одеты как варвары.
— Кого, по их мнению, они изображают?
— Вестготов, — ответил сэр Исаак. — В седьмом и восьмом веке эта часть Франции была их территорией. Немцы верят, что тут спрятаны сокровища вестготского короля.
Тамми продолжила:
— Для европейцев это равноценно открытию гробницы Тутанхамона. Золото, драгоценности, бесценные артефакты. Стандартный набор сокровищ.
Еще одна шумная группа гостей прошла через комнату, чуть не задев Питера и Тамми. Пятеро облаченных в мантии мужчин шли следом за женщиной, закутанной в яркие ближневосточные покрывала. Она несла на блюде гротескную человеческую голову. Мужчина позади нее выкрикивал, явно обращаясь к отрубленной голове:
— Поговори с нами, Бафомет, поговори с нами!
Когда они прошли, Тамми пожала плечами и пояснила:
— Крестители.
— Ненастоящие, естественно, — вступил в разговор Дерек.
— Да. Ненастоящие.
Питер был заинтригован:
— Что вы имеете в виду под словом «ненастоящие»?
Тамми повернулась к нему.
— Я уверена, вы знаете, какой сегодня день по христианскому календарю, отец?
Питер кивнул:
— День святого Иоанна Крестителя.
— Истинные последователи Иоанна Крестителя никогда бы не пришли на подобную вечеринку в день его праздника, — продолжал Дерек. — Это святотатство.
Тамми закончила объяснение:
— Очень консервативная группа, по крайней мере ее европейская ветвь. — Она кивнула в направлении женщины с головой: — Пародия. Довольно грубая, смею добавить. Хотя это их и не оправдывает.
Гости в бальном зале наблюдали за пародией с разной степенью изумления. Одни откровенно смеялись; другие качали головами; третьи смотрели с возмущением.
Дерек, явно неспособный долго задерживаться на одной теме, прервал разговор:
— Мне нужно выпить. Кто хочет что-нибудь из бара?
Питер воспользовался уходом Дерека как возможностью извиниться и отойти на время. Его костюм сидел плохо, и он чувствовал себя очень неуютно по причинам, гораздо более важным, чем одежда. Он сказал Морин, что пойдет поищет уборную, однако вышел прямо в патио. Помимо всего, он был во Франции — наверняка кто-нибудь угостит его сигаретой.
К Морин и Тамми подошел француз, невероятно элегантный, несмотря на свою простую катарскую мантию. Он кивнул Тамми и поклонился Морин.
— Bienvenue, Marie de Negre.1
Почувствовав себя неловко от такого внимания, Морин рассмеялась:
— Простите, я плохо понимаю по-французски.
Француз заговорил на безупречном, надо подчеркнуть, английском языке:
— Я сказал: «Этот цвет вам идет».
С другой стороны комнаты раздался голос, зовущий Тамми. Морин взглянула туда, подумав, что это, вероятно, Дерек, потом снова посмотрела на Тамми, которая просияла от радости.
— Ага! Похоже, в баре Дерек припер к стенке одного из моих потенциальных инвесторов. Извинишь меня, если я отойду на минутку?
В мгновение ока Тамми исчезла, оставив Морин с таинственным французом. Он поцеловал ей правую руку, на миг задержавшись, чтобы взглянуть на узор на ее кольце, а потом официально представился:
— Я — Жан-Клод де ла Мот. Беранже говорит, что мы с вами родственники. Моя бабушка тоже носила фамилию Паскаль.
— Правда? — Морин была взволнована этой связью.
— Да. Здесь, в Лангедоке есть еще несколько Паскалей. Вы ведь знаете нашу историю?
— На самом деле — нет. Мне стыдно, но почти все узнала от лорда Синклера за эти несколько дней. Я бы хотела узнать побольше о своей семье.
Танцоры в нарядах Версаля восемнадцатого века кружились мимо них, пока Жан-Клод рассказывал:
— Фамилия Паскаль — одна из самых старых во Франции. Это имя, которое взяла одна из великих катарских семей, прямые потомки Иисуса и Марии Магдалины. Большую часть семьи уничтожили во время крестового похода против нашего народа. Тех, кто остался в живых после резни в Монсегюре, позже сожгли заживо как еретиков. Но некоторым удалось бежать, позднее они стали советниками при королях и королевах Франции.
Жан-Клод жестом показал на пару танцоров, одетых в точности как Мария-Антуанетта и Людовик XVI.
— Мария-Антуанетта и Людовик? — удивилась Морин.
— Oui.1 Мария-Антуанетта была Габсбург, а Людовик — Бурбон, оба — потомки Династии от разных ветвей. Они объединяли две линии крови, вот почему люди их так боялись. Революция произошла отчасти от страха, что две семьи объединятся вместе и образуют самую могущественную династию в мире. Вы бывали в Версале, мадемуазель?
— Да, когда проводила исследование о Марии-Антуанетте.
— Тогда вы знаете «деревушку»?