В какой-то момент он опять достал свою книжку, "По следам человека со шрамом", и, найдя нужную страницу, сверился с ней.
- Погоди! - вмешался Ленька. - Я вспомнил, писали о Бормане, что, если он уцелел, то может скрываться в Парагвае или Аргентине. Ты считаешь, Дашин отец охотился за Борманом?
- Нет, я так не считаю, - ответил Седой. - С книжкой я сверялся по другому поводу. Хотя, конечно, все может быть... Ага, а вот это уже интересно!.. - он пододвинул к себе рекламные листки авиакомпаний и красиво (или - не очень красиво, насколько дело касалось Аэрофлота) расписания рейсов и сведения о маршрутах.
- Так, говоришь, твой отец попал в Аргентину через Бразилию? обратился он к Даше.
- Ну да, - кивнула она. - А в чем дело?
- А в том... - Седой резко поднял голову. - Вы уверены, что в ящике с документами больше ничего интересного нет?
- В общем, уверена, но... - Даша потянула ящик на себя. - Но давай ещё раз проверим.
Она вытянула ящик так далеко, что он выехал из пазов и чуть не рухнул на пол - ребята еле успели его подхватить.
- Сам видишь, больше ничего интересного, - сказала Даша Седому.
- Да, странно, странно, - Седой покачивал головой. - Хоть что-то ещё должно быть... Постойте! - он забрал ящик у ребят и положил его на стол. Он короче стола сантиметров на десять, видите?
- Ну и что? - сказал Юрка. - Глубина ящика и должна быть меньше ширины стола, чтобы ящик нормально задвигался.
- Но не настолько... - пробормотал Седой. Он присел на корточки и поглядел в пустой проем, оставшийся от ящика. Просунув руку, он что-то пощупал. - Кажется, понадобится отвертка... Хотя, нет, так отойдет, - он что-то потянул, что-то щелкнуло и, когда он вытащил руку, в ней были две маленькие плоские коробочки.
- Ой! - ахнула Даша. - У папы был тайник?
- Как видишь, да.
- И что там, в этих коробочках?
- Сейчас посмотрим, - и Седой открыл первую.
Ребята оцепенели от изумления.
Перед ними сверкала золотая звезда Героя Советского Союза.
- Штирлиц!.. - пробормотал Димка. - Точно, Штирлиц!..
- Но почему папа скрывал от меня это? - вопросила потрясенная Даша. Почему не только никогда не показывал, но даже словечком не заикнулся?
- Видно, он получил Героя за такие дела, о которых ещё не время рассказывать. Даже тебе, - сказал Ленька.
- Ой, а что во второй коробочке? - завелась Даша. - Неужели он дважды герой?..
Седой открыл вторую коробочку.
- Ну, знаете... - после долгой, почти бесконечной паузы проговорил опомнившийся первым Димка.
Награда была очень странной - и явно не советской. Более того, крючковатые угловатые буквы, которыми была сделана надпись на ней, не принадлежали ни к русскому, ни к латинскому алфавитам.
- Это ж израильские буквы! - воскликнул Юрка.
- Факт, израильские, - согласился Седой. - А вон ещё и шестиконечная звезда обозначена.
- Но что все это значит?! - возопила Даша.
- Это значит, - сказал Седой, - что теперь мы знаем, что произошло... Но ещё не знаем, кто сводит счеты с твоим отцом. Одно я могу сказать твердо - "профессор Плейшнер" приехал к твоему отцу из Австрии.
- Почему из Австрии? - спросил Ленька.
- Потому! - ответил Седой. И, чуть смягчившись, добавил. - Потому что в этой книге, - он извлек из кармана пиджака "По следам человека со шрамом", - попавшей ко мне, надо сказать, очень вовремя, все расписано.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
КТО ИЗ ЧЕТВЕРЫХ?
Друзья сидели на кухне и слушали объяснения Седого. Седой раскочегарил одну из своих убойных кубинских сигарет и стряхивал пепел в пепельницу каслинского литья, которую Даша принесла из гостиной и поставила перед ним. Денек за окном сиял, погожий и легкий, и стояла та особая городская тишина, когда будто душу отпускает, и когда звоночки дальних трамваев не нарушают эту тишину, а дополняют её. Трамвайные пути действительно пролегали довольно далеко, одни трамваи шли через большой мост Костомаровской набережной, держащий стойку над Яузой, будто крепкий гимнаст, и, обогнув холм Андроникова монастыря, заворачивали к Лефортово, а другие шли вдоль набережной, по тому берегу Яузы, и, минуя шлюзы, устремлялись к Разгуляю. В обычном московском шуме эти звоночки были бы поглощены, не достигли бы слуха, но сейчас они были слышны предельно четко и ясно - так четко и ясно, как будто этими звоночками задавался камертон тишины, хрустально чистый. И такая же хрустальная чистота была в солнечном свете, пятнышками плясавшем на подоконнике. Свет достигал той чистоты высшей пробы, благодаря которой он начинает казаться весомым и материальным, и начинаешь верить, что из сгустившегося света был некогда сотворен весь мир.
