Понимая, что Беатрис и в самом деле было из-за чего отчаиваться, Тревелес стал размышлять над мотивами, которые могли побудить убийцу выставить труп герцога на всеобщее обозрение. Глубоко задумавшись, он рассеянно посмотрел через дорогу — и вдруг увидел Марию Эмилию. Она мелькнула перед его взором всего лишь на миг, а затем исчезла за шторой. Хотя Хоакин и знал, что она живет в особняке, расположенном на противоположной стороне улицы, он даже и не подозревал, насколько близко находятся друг от друга окна спален Беатрис и Марии Эмилии. Удивившись тому, что Мария Эмилия, которую связывали с Беатрис и Фаустиной самые теплые дружеские чувства, до сих пор еще сюда не прибежала, Тревелес решил зайти к ней, как только закончит осмотр места происшествия.
Вернувшись в спальню, он сосредоточил свое внимание на трупе герцога, размышляя над странным совпадением: и на теле герцога, и на теле убитого иезуита Кастро были раны в виде треугольника. Конечно, трудно было связать это последнее преступление со взрывами во дворце герцога де Уэскара, прежде всего в силу их разной значимости и масштаба, а вот с убийством главы иезуитов это преступление явно перекликалось — использовался один и тот же символ, хотя и было вроде бы незначительное отличие, заставившее Тревелеса задуматься: у герцога основание треугольной раны не было ровным, как у Кастро, а представляло собой почти идеальную по форме дугу.
Тревелес стал перебирать в уме жуткие детали преступления, совершенного на берегу реки Мансанарес, и вспомнил о том, что у священника было вырвано сердце. Тогда ему захотелось проверить, а не вырезали ли что-нибудь и у трупа герцога, хотя на первый взгляд он ничего такого не заметил.
Подчиненные Тревелеса с удивлением увидели, как алькальд стал внимательно осматривать едва ли не каждый сантиметр трупа. Они никак не могли понять, зачем он это делает. Тревелес даже начал ковыряться во внутренностях убитого герцога, стараясь восстановить свои не ахти какие знания по анатомии и пытаясь определить, не отсутствует ли какой-либо из внутренних органов. Однако все внутренние органы были вроде бы на месте.
Тревелесу почему-то припомнился его разговор с Марией Эмилией. Тогда они пытались разобраться, какой смысл хотели придать преступники убийству иезуита Кастро. Хоакину было горько вспоминать о Марии Эмилии, особенно в подобной обстановке, но он призадумался над словами, которые она тогда произнесла, рассуждая о том, с какой целью преступники вырвали сердце иезуита.
«Посредством этого треугольника убийцы выразили послание, адресованное ордену иезуитов, и смысл этого послания заключается в их ненависти к ордену, который, как известно, почитает этот символ — символ священного сердца Иисуса».
Хоакин сел в кресло, пытаясь понять, чего же не хватает в этом преступлении, чтобы оно было похоже на убийство Кастро.
— Равносторонний треугольник в первом случае, дуга — во втором…
Он начал вслух перечислять сопоставимые особенности этих двух преступлений.
— Лицо убитого Кастро закрыли капюшоном, а труп герцога де Льянеса выставили на всеобщее обозрение, изображая распятие. Первый из убитых — священник, второй — видный представитель знати. У иезуита вырвали сердце, а у герцога… не вырвали ничего?
Каждый раз, когда Тревелесу при расследовании преступления не удавалось найти объяснения характерным деталям, его охватывало чувство беспомощности — особенно тогда, когда он находился буквально в паре метров от трупа жертвы, исследуя который, как он догадывался, можно было найти ответы на многие вопросы.
Понимая, что даже в собственных глазах выглядит нелепо, Тревелес, тем не менее, имел привычку представлять себе, что он разговаривает с уже мертвыми жертвами преступлений, задавая им вопросы и выслушивая их показания.
— Показания!.. — Это слово вертелось в его голове. — Если бы он мог дать мне показания…
И вдруг в его мозгу промелькнула догадка.
— Ну конечно же! И как мне это раньше в голову не приходило?..
Тревелес стремительно поднялся с кресла и подошел к трупу герцога. Нагнувшись, он — под изумленными взглядами всех присутствующих — начал расстегивать на трупе панталоны, бормоча себе под нос слова «показания» и «клятва». Приспустив панталоны, он радостно воскликнул:
— Так оно и есть!
Тревелес внимательно рассматривал то, что обнаружил. Убийца отрезал одно из яичек, стянув мотню выше веревочкой, — как это обычно делают при кастрации быков и других тягловых животных.
Если нанесение увечья имело какое-то символическое значение в извращенном рассудке преступника, то Тревелес, похоже, догадался, что означало отрезание яичка в данном конкретном случае. В древние времена, давая показания перед судом и произнося клятвы — хотя это и не было широко распространенной практикой, — мужчины брались рукой за свои яички в знак того, что они говорят правду.
