Меня смущало лишь одно: неужели придется очернить личность убитого подозрениями о том, что он был связан с преступным миром?
— Скажите, Карриган, — спросил я инспектора, — какая могла быть уверенность у преступника, что Монтеро согласится участвовать в ограблении музея? Кто мог толкнуть на это человека, которого все характеризуют как честного?
— Очень просто — кукла.
— Нет, вы это… серьезно?
— Конечно. Я имею в виду его воскового двойника. Видите ли, в первые годы работы эта кукла гарантировала ему постоянный заработок. Но шло время — Монтеро старел, а кукла нет. И каждый день она ему напоминала, что его счастье кончается. Он не мог спокойно относиться к своему будущему. А в таком состоянии, сами понимаете, все возможно…
Я не скоро обрел дар слова.
— Постойте, Карриган. Ведь то, о чем вы говорите, ужасно! Это же страшная человеческая трагедия!
— Да, конечно. Карригану не передалось мое волнение. — Только вряд ли эта трагедия имеет прямое отношение к убийству. То есть я не спорю — какое-то отношение имеет. Но мы, полицейские, относим такого рода факты к так называемым эмоциональным. Суд их во внимание не принимает, если они не подкреплены основательными доказательствами: письмом, показанием свидетелей — одним словом, чем-нибудь реальным.
Я долго считал, что этот день был для меня началом какого-то «прозрения». Теперь я знаю — это не так. Наши взгляды формируются постоянно. Это непрерывный процесс, который мы не замечаем до тех пор, пока не приходится принимать важные решения. В тот день я понял, что мне необходимо немедленно, сейчас же повидаться с вдовой мексиканца Монтеро и узнать все о ее муже. Я был уверен, что это сейчас самое важное. В общем-то, я не ошибся…
Дом, который я искал, находился на одной из многочисленных улочек, пересекающих с востока на запад широкие магистрали Манхэттена. Я был в самом центре Латинского квартала Нью-Йорка. Здесь вывески магазинов пестрели испанскими, португальскими и итальянскими фамилиями владельцев, навстречу часто попадались смуглолицые прохожие с прямыми иссиня-черными волосами и слышалась чужая речь, в которой звучали бесчисленные «с» и твердые, раскатистые «р».
Летом, когда нью-йоркские вечера особенно влажны и жарки, здешние улицы выглядят празднично и оживленно — все окна огромных доходных домов распахнуты настежь. Приходя с работы, их обитатели набрасывают на подоконники подушки и одеяла и лежат полуодетые, высунув голову на улицу. Сотни окон украшаются ярким нарядом разноцветных подушек, рубашек и одеял. Над улицей стоит гул людских голосов, льются звуки песен и музыки из радиоприемников. А внизу, на еще не остывшем и пропахшем бензином асфальте, играют дети. Их так много, что в эти часы полиция вынуждена закрывать здесь проезд транспорта.
Где-то совсем близко живет семья мексиканца Монтеро…
Я шел по грязному тротуару, то и дело наталкиваясь на прохожих и стараясь не задеть тех, кто сидел возле своих дверей на вынесенных из дому стульях. Это были главным образом пожилые люди. Полуодетые, в шлепанцах на босу ногу, в безрукавках и небрежно запахнутых халатах, они громко разговаривали, темпераментно размахивая руками, и, видимо, чувствовали себя совсем свободно. Но всякий раз, когда я останавливался возле них, чтобы рассмотреть номер дома, они умолкали и оглядывали меня недружелюбно и насмешливо. А когда я нашел наконец нужный дом и уже собирался войти в темный, как туннель, подъезд, со всех сторон раздались тревожные, грубые окрики:
— Вам кого надо?
— Что вы здесь потеряли?
— Вам какую квартиру?
— Я… Мне к миссис Монтеро. В двести семьдесят четвертую. Это ведь на восьмом этаже, не так ли миссис? — обратился я к толстой женщине в папильотках.
Вместо ответа она сказала соседям, презрительно кивнув головой в мою сторону.
— Ну, что я вам говорила? К ней и есть! Теперь уж начнут шляться! Помню, когда повесился кривой Фернандо, целый месяц к его старухе шлялись точно такие же…
Я понял, что меня приняли за агента, собирающего взносы за вещи, проданные в рассрочку. Пытаться рассеять это мнение было глупо, а повернуться спиной и сразу же войти в дом — невежливо. И мне пришлось услышать в мой адрес еще несколько нелестных замечаний:
— Уж эти-то свое дело знают!
— Шкуру сдерут и с живого и с мертвого!
— Я бы на ее месте все продал! В тот же день взял бы да и продал. И пусть шляются сколько хотят. С голого рубашку не стащишь…
Еще в грязном, заплеванном лифте я стал испытывать мучительный стыд и растерянность перед свиданием с вдовой Монтеро.
Я не имел ни малейшего понятия о том, как представлюсь и начну разговор, хотя, в сущности, мой визит был самым обычным делом для рядового газетного репортера. Вот где пригодился бы Джо! Но я сам отказался от его помощи…
«Здравствуйте! — скажу я. — Я из газеты. По поводу убийства вашего мужа». А потом буду задавать вопросы, расспрашивать о человеке, которого она вчера, да, только вчера похоронила.
