Что касается меня лично, то я безусловно был за большевиков, но, признаюсь, вовсе не потому, что знал программу большевистской партии и мог сказать, чем она отличается от других всяких программ, а, во-первых, потому, что за большевиков был отец, во-вторых, само слово "большевик" мне нравилось, а слово "меньшевик" не нравилось по той ассоциации, что больше всегда лучше, чем меньше; лучше иметь чего-нибудь больше, нежели меньше, лучше быть большим, а не маленьким и т.д. К тому же из всех разговоров определенно чувствовалось, что большевики против буржуев (так тогда было принято называть богачей), что они за народ, то есть за бедняков, и не просто за бедняков, а за самых бедных, за неимущих, у кого совсем ничего нет, за пролетариев. Кстати, слово "пролетарий" тоже нравилось; в нем было что-то легкое, воздушное, летающее.
Эти слова, то есть "большевики" "меньшевики", "буржуи" и "пролетарий", были самые употребительные в те времена. Их можно было услышать дома и во дворе, на улицах и площадях. Наравне с ними употреблялось, пожалуй, только слово "долой": "Долой войну!", "Долой буржуев!", "Долой Временное правительство!", "Долой десять министров-капиталистов!" (то есть тех десять богачей-министров, из которых состояло Временное правительство).
Ветер революции только подул, а взбаламученное людское море уже не могло успокоиться. Оно бурлило, кипело. Его, как говорится, штормило. На городских площадях то и дело происходили митинги. На платформу подкатившего к тротуару грузовика один за другим взбирались ораторы и выступали перед собравшейся вокруг толпой. Они говорили, щедро уснащая свои речи такими словами, как "эксплуатация", "экспроприация", "национализация", "демократизация", "демобилизация", "контрибуция", "реставрация", "узурпация", "милитаризация" и так далее в этом роде. Насыщенные такими словами речи были непонятны мне. Да и не одному мне, насколько я мог заметить. Уже после митинга в поредевшей толпе начинались свои, более понятные для меня разговоры.
- Чего там рассусоливать долго, - говорил какой-то бородатый дядя, обращаясь к стоявшему рядом такому же дяде, но без бороды. - Отобрать у богачей все богатства и поделить между остальными.
- А как делить? Поровну, что ли? - спрашивал тот, который без бороды.
- Знамо дело, поровну. Как же еще?
- Ишь ты! "Знамо дело"! - передразнивал который без бороды. - Вот поделим поровну. Тебе, скажем, тыщу рублей и мне тыщу. Ты свою тыщу проедать начнешь, а я в дело пущу: фабричку заведу, рабочих найму, продукцию выпускать начну да тебе и таким, как ты, продавать буду. Ты свою тыщу через год проешь да ко мне в работники наниматься придешь. Вот так и будет: сначала поровну, а пройдет время - новый класс богачей народится. Тогда что? Новую революцию делать?
- Ну, тады что? Тады новую, - растерянно бормотал бородач.
- Эх, ты! "Тады, тады"! - корчил презрительную гримасу собеседник и, раскрыв рот, показывал бородачу язык: - Вот тебе и "тады"!
Такие разговоры были более понятны и оставались в памяти. Постепенно становилось ясно, что простым дележом награбленных богачами капиталов дела не решишь, а нужны меры, чтоб одни люди не могли обогащаться за счет других.
Многие революционеры, томившиеся при царе в тюрьмах, получили свободу. То было время, когда в Россию вернулся Ленин, скрывавшийся от преследования царского правительства в Швейцарии. Возвращались и другие революционеры, бежавшие из России в разные страны. Постепенно возвращались политические ссыльные и каторжники из далекой Сибири.
Как только произошла Февральская революция, все запреты царского правительства отпали как бы сами собой, и на сцене снова появился квартет "сибирских бродяг". В эта время я и услышал песни тюрьмы и воли, но уже не дома, а на концерте, на который взял меня с братом отец. До этого я ни разу на эстрадном концерте не был. Был только несколько раз в кино, два раза в цирке и один раз в оперном театре.
