— О, какой ты порядочный! Ты так же добр, как честен! Лефевр, я дала тебе слово. Когда ты захочешь, я буду твоей женой!
— Это будет очень скоро. Однако друзья приходят в нетерпение, я должен идти за ними.
— Сержант Лефевр, вас ждут… сейчас приступят к выборам! — сказал один из гвардейцев.
— Хорошо, хорошо, я иду за вами. Идем, товарищи!
В то время как Лефевр шел в отряд, урны которого заполнялись избирательными записками, Екатерина на цыпочках прошла в комнату, где в легком забытьи, прерываемом приступами лихорадки, спал юный австрийский офицер, которого она приняла как гостя, так как он воспользовался именем Бланш де Лавелин.
Екатерина принесла раненому бульон и немного вина и, так как он проснулся от легкого шума ее шагов, сказала:
— Вот кушайте, вам надо подкрепиться. Вам понадобятся силы, так как нельзя долго оставаться в этой комнате. О, не потому, что я хотела бы прогнать вас! Вы здесь — гость мадемуазель Бланш, это она направила вас ко мне, это она приютила и защитила вас. Но, видите ли, в эту лавочку заходит много разного народа, а ваш вид очень подозрителен. Мои работницы, клиенты скоро пронюхают, что вы здесь, и донос не заставит себя ждать. Господи! Вы стреляли в народ!
Нейпперг сделал жест и медленно произнес:
— Мы защищали короля!
— Толстяка «Вето»? — сказала Екатерина, пожав плечами. — Он сбежал в Национальное собрание… там его не стали искать, он в безопасности, спокоен. Он самым эгоистичным образом предоставил другим погибать, забыв о них так же, как забыл о том красном колпаке, который сорвал с себя двадцатого июня, после того как перед нашими товарищами из предместья Сент-Антуан его украсили удалившиеся патриоты… Ваш «Вето» — ни на что не годный лентяй, которого бездельница-жена водит за нос и приведет… вы знаете куда? Под выстрелы народа! О, это с ним случится наверное! Но зачем же вы, иностранец, вмешались в эту сумятицу? — спросила она после некоторого молчания. — Вы ведь сказали, что вы австриец?
— Как лейтенант лейб-гвардии ее величества я нес известные обязанности перед королевой…
— Перед австриячкой! — проворчала Екатерина. — Так, значит, вы за нее сражались? Да какое вам дело до наших раздоров?
— Я хотел умереть! — ответил молодой офицер с удивительной простотой.
— Умереть! В ваши-то годы? За короля? За королеву? Тут должны быть другие причины, молодой человек, — заметила Екатерина добродушно-шутливым тоном. — Извините меня за нескромность, но когда человек в двадцать лет умирает за людей, которых не знает, сражается с людьми, против которых не может ничего иметь, то… он, очевидно, влюблен. А? Я угадала?
— Да, вы угадали, моя добрая покровительница!
— Ей-Богу, это нетрудно отгадать! Хотите, я даже скажу вам, в кого вы влюблены! Держу пари, что в мадемуазель Бланш Лавелин. Я не требую от вас признания, — поспешила прибавить Екатерина, заметив беспокойство на лице раненого, — дальнейшее не касается меня; к тому же мадемуазель Лавелин вполне достойна быть любимой.
Граф Нейпперг приподнялся и воскликнул:
— Да… моя дорогая Бланш добра и прекрасна! Ах, если я умру, передайте ей, что я умирал с ее именем на устах и с мыслью о ней и о…
Молодой человек сдержал готовое сорваться с уст признание.
— Вы не умрете, — сказала Екатерина ободряющим тоном, — разве умирают в ваши годы да еще влюбленные?! Вы должны жить для мадемуазель Бланш, которую вы любите и которая, по всей вероятности, любит вас; вы должны жить еще и для той особы, которую хотели только что назвать. Это, вероятно, ее отец, маркиз Лавелин? Он прекраснейший господин… я видела его раза два-три там, в нашем. родном Эльзасе.
Услыхав имя маркиза, Нейпперг сделал движение, которое можно было принять за выражение презрения и гнева.
«Кажется, они не слишком большие друзья, — подумала Екатерина, — надо принять это к сведению и не говорить больше о нем. Вероятно, отец Бланш противился их браку. Бедная барышня! Так вот из-за чего этот молодой человек искал смерти».
Она участливо вздохнула и, поправив подушку под головой больного, сказала:
— Я слишком много болтаю… быть может, вы желаете отдохнуть? Это для вас полезно, лихорадка уменьшится.
Больной слегка тряхнул головой.
— Говорите еще о ней, говорите о Бланш, — сказал он, — в этом мое облегчение.
