— Да, ваше величество, это было довольно давно. В Париже, в гостинице «Мец». Вы тогда очень позаботились обо мне… о нас… я хочу сказать — о Марселе, который был полковым лекарем в Валенсе и благодаря вашему покровительству был переведен в Верден…
— Марсель? Постойте, мне кажется, что это имя мне уже знакомо! Что сталось с ним?
— Ваше величество, его также арестовали вместе с генералом Мале. Он заключен в тюрьму в Гаме. Марсель никогда не был на стороне врагов вашего величества. Убедившись, что один человек, которого он считал таким же честным французом, как и самого себя, замышляет восстановить королевскую династию во Франции, он указал на этого агента графу де Прованс.
— Вы знаете имя этого агента?
— Ваше величество, его зовут маркиз де Лавиньи.
— Он не арестован?
— Он на свободе, тогда как Марсель в тюрьме.
— Я проверю и выясню все, что вы сказали мне. Но, — спросил император после минутного размышления, — кому сообщил Марсель о планах этого агента Бурбонов?
— Министру полиции, ваше величество, герцогу д'Отранту!
— Фушэ ничего не сказал мне. Он не говорил мне ни о маркизе де Лавиньи, ни об этом заговоре… Ах мошенник! Он, пожалуй, заодно с ними! — проворчал император возбужденным тоном, а затем продолжал: — Хорошо! Если дело обстоит так, как вы говорите, я подумаю и поступлю по справедливости!
После этого император, очень взволнованный, повернув лошадь, пустился в том направлении, куда уехала императрица.
Ренэ, успокоенная участием императора, воспрянула духом и сказала ла Виолетту, указывая ему на таверну, зеленая беседка которой манила отдохнуть:
— Вы, вероятно, чувствуете жажду. Пойдемте, я угощу вас.
— От бутылочки я никогда не отказываюсь, Красавчик Сержант, а сегодня, кстати, жарко, да и разговор с императором вогнал меня в краску.
— Я хочу написать моему узнику, — сказала Ренэ, — я горю желанием поделиться с ним хорошими вестями. Перевод Мале в госпиталь — уже шаг к свободе. Что касается Марселя, то император, подробно разузнав, не оставит его в тюрьме.
— Выпьем же за его освобождение и за здоровье императора! — весело сказал ла Виолетт, усаживаясь за стол в беседке вместе с Ренэ, менее печальной и даже почти улыбавшейся.
В то время как Ренэ писала Марселю, а ла Виолетт вспоминал о своих походах, опоражнивая бутылку, Наполеон ехал по парку, разыскивая свою супругу.
Он заметил свежие следы лошадиных копыт на одной из аллей, а потом следы вдруг исчезли. По примятой траве было видно, что всадники свернули с дороги, чтобы углубиться в лес.
— Странно, — проговорил про себя император, — зачем Луиза свернула с дороги? Не случилось ли чего-нибудь? Не понесла ли лошадь?
Волнуясь, он свернул в свою очередь с дороги в лес, сопровождаемый Рустаном, и, проехав немного, Увидел двух лошадей, привязанных к дереву.
Наполеон узнал скакуна императрицы, тотчас сошел с коня, так как густые ветви деревьев затрудняли дальнейшее движение, и, бросив поводья Рустану, направился в чащу.
Неподалеку находилась лужайка с простой беседкой посредине, из которой доносились звуки голосов.
Наполеон узнал резкий голос императрицы, к которому присоединился мужской баритон. Его глаза свирепо сверкнули, а рука, державшая хлыст, слегка задрожала.
В голове в одно мгновение промелькнули тысячи раздражающих, тяжелых, скорбных мыслей, в мозгу зашевелилось неопределенное подозрение, смутные догадки, ревность.
Вместо того чтобы сдержать себя, обождать, отдать себе отчет, потому что разговор лиц, находившихся в беседке, был настолько громок, что он мог слышать его, Наполеон бросился как бешеный в беседку, крича Нейппергу, стоявшему на почтительном отдалении от императрицы, которая сидела:
— Что вы здесь делаете? Уходите! Императрица не должна оставаться наедине с вами в глубине леса!
Нейпперг поклонился и, ничего не сказав, вышел.
Императрица, не изменяя своему обычному спокойствию, смеясь сказала:
— Что с тобой, Наполеон? Уж не ревнуешь ли ты?
Император, гнев которого остыл при виде его прелестной супруги, всецело властвовавшей над ним, стал бормотать возражения.
Ревность — низкое чувство, и такой человек, как Наполеон, не должен был бы поддаваться ей; к тому же Нейпперг, приставленный австрийским императором к дочери, не мог внушить ему подозрение; однако видимая близость и глубокая привязанность, которую, казалось, питала императрица к этому кавалеру, требовали его удаления. Он получил вместе с хорошим вознаграждением приказ возвратиться в Австрию.
