— Я не занимаюсь политикой, — с живостью возразил Анрио. — До сих пор я верно служил Наполеону и на поле битвы мне некогда было исследовать, законна или незаконна его власть, употребляет ли он ее на пользу или во вред стране. Не говорите мне об идеях врагов Наполеона и об их политических планах; у меня со всем этим нет ничего общего. Перед вами человек, который хочет отомстить другому человеку, вот и все!
— Я так и понял вас, — ответил Мобрейль. — О наших тайных обществах, не раз уже доказавших сбирам Наполеона свою силу и смелость, я сообщил лишь для того, чтобы указать вам товарищей и друзей, которые в случае нужды смогут дать вам убежище и добрый совет и помогут исполнить ваше смелое намерение — совершенно самостоятельно, если вы этого захотите. И только!
— Если так, я принимаю эту поддержку.
— Имея дело с филадельфами, так называют себя враги Наполеона, вы сохраните полную свободу. Повторяю, они принимают в свое общество людей разных убеждений, и всех их связывает одно общее чувство — ненависть к Наполеону, одна общая цель — уничтожение тирана.
— Где я могу встретиться с ними?
— Смерть, тюрьма и изгнание порядком опустошили их ряды. Одним из их руководителей был полковник Удэ.
— Я знал его; это был красивый, живой, блестящий кавалерист. Говорили, что он всегда был занят исключительно женщинами.
— Это была его манера скрывать свою деятельность. Он убит в засаде под Ваграмом. После него вождем филадельфов сделался генерал Мале; он — центр всего того, что ведет борьбу с Наполеоном, очаг ненависти и мести, предмет которых — трон в Тюильри.
— Я пойду к генералу Мале, — решительно сказал Анрио. — Где я могу увидеть его?
— Вам надо отправиться в Сент-Антуанское предместье, в лечебницу Дюбюиссона; она находится около самой Тронной заставы.
— Хорошо, но как проникнуть в нее?
— Доктор Дюбюиссон не тюремщик; генерал Мале, хотя и узник, пользуется некоторыми льготами: ему разрешено принимать визиты, но Ровиго сторожит у дверей. Старайтесь не привлечь внимания агентов, следящих за всеми, посещающими генерала.
— Но как отнесется ко мне сам генерал? Он уже организовывал заговоры, был жертвой измены, попал в заключение. Как может он довериться мне?
— Войдя к нему, вы скажете: «Я приехал из Рима и собираюсь в Спарту».
— С этого пароля начнется мое мщение, не правда ли? Я не забуду его. Но вы сами, граф, разве не принадлежите к филадельфам?
— Душой я сочувствую им, но заговорщики отбили у меня охоту от заговоров: в этих обществах говорят ужасно много, а делают мало, и болтовня прекращается лишь тогда, когда отголоски ее успеют достичь чьих-нибудь нескромных ушей. Тут на сцену является полиция и отправляет всех в тюрьму. Не спорю, филадельфы имеют свои заслуги, но генерал Мале склонен к чересчур диким умозаключениям: на какое-нибудь военное событие он смотрит как на сигнал к готовящемуся им восстанию и возлагает надежды на австрийские или русские ядра, чтобы покончить с императором. А между тем есть средства лучше и вернее: для свержения тирана один человек гораздо пригоднее, чем пушка. Пока Мале надеялся только на артиллерию, я не предсказывал ему удачи; теперь же я почти уверен в его успехе.
— Почему же, граф?
— Потому что он оказался счастливее Диогена и — частью благодаря мне — без фонаря нашел подходящего человека. И этот человек вы!
Анрио с жаром пожал ему руку.
— Вы можете рассчитывать на меня! Во мне филадельфы найдут необходимое им оружие! Граф, что могу я сделать теперь? Сейчас? Завтра? Когда начать действовать? Ведите меня, как ребенка!
— Так идемте! Ночь на исходе, а с рассветом дороги делаются опасны для заговорщиков. Мы пойдем вместе до соседнего города, где вы добудете себе штатское платье, и мы расстанемся.
— И я отправлюсь в лечебницу доктора Дюбюиссона. Но когда мы опять увидимся?
— Когда будет нужно… В день вашего мщения!
— Он скоро наступит. Ах, граф, как я несчастен! — И Анрио, совершенно ослабевший после нервного возбуждения, не имея уже сил бороться с душевным волнением, заплакал молчаливыми слезами, идя по дороге вслед за своим искусителем.
И Россия, и Франция деятельно готовились к войне, скрывая друг от друга эти приготовления и объясняя их обычными пополнениями рядов армии, якобы поредевших от естественной убыли. Но уже в самом характере этих приготовлений, в настроении обоих монархов, в национальном самосознании и в духе армий — во всем и везде сказывалась такая громадная разница, что наблюдавшие со стороны за прологом великой исторической трагедии двенадцатого года недруги Наполеона с радостью улавливали в этой разнице несомненные признаки близкого падения великого воина-императора.
