— Мой муж, Жан Соваж, ушел сегодня… с другими здешними… в сторону Торси, они там, на ферме «Божья слава». Утром говорили, что там неприятель.
— Папа взял с собой ружье, — сказал старший из мальчиков, храбро выступая вперед, — чтобы убивать врагов.
— Он сказал, что принесет нам пики и меховые шапки и повесит их над камином, — прибавил второй мальчик, вовсе не желавший позволить брату одному завладеть рассказом об отцовских подвигах.
— Вижу, что все вы храбрые люди и добрые французы, — сказал император, — и что случай благоприятствовал мне, приведя меня к вам. А теперь скорее поставьте мне стол тут, на кухне!
— Ваше величество, вы желаете кушать? — робко спросила Огюстина. — У нас ведь почти ничего нет.
И она смущенно указала на котелок, кипевший на огне.
— Стол! Сперва стол! — возразил император. — Мы поедим позднее. Теперь же главное — поколотить казаков Шварценберга и помешать пруссакам Блюхера съесть вашу похлебку, которая, судя по запаху, должна быть великолепна. Я очень скоро окажу ей должную честь, но в данный момент есть вещи поважнее.
Адъютант и Рустан поставили посреди кухни стол, на котором тотчас же была развернута карта. Наполеон нагнулся над нею и, водя пальцем по Обской дороге, казалось, намечал маршрут.
— Еще не все потеряно! — прошептал он и, обернувшись к Лефевру, молчаливому и неподвижному, так же, как и Себастьяни, прибавил: — Какие новости, герцог?
— Дурные, ваше величество! Наполеон пожал плечами.
— Черт возьми! И ты туда же, мой старый солдат! И ты как другие! И тебе надоела война? Ты хотел бы погреть пятки у своего камелька, приласкать свою добрую жену, эту превосходную Сан-Жень?
— Правду сказать, ваше величество, я предпочел бы в эту минуту предложить вам гостеприимство в моем замке Комбо и видеть, как вы будете сердить мою старую Катрин, которая вас любит по-прежнему, даже, может быть, больше, с тех пор…
— Что же ты остановился? Почему? — спросил Наполеон, забавляясь смущением своего старого боевого товарища, который внезапно прикусил язык.
— Я, кажется, собирался сказать глупость.
— Ба! Для тебя это не новость. Да и для меня также Ты хотел сказать, что ты и твоя жена — вы оба больше привязались ко мне с тех пор, как судьба стала меньше баловать вашего императора? Я понимаю тебя! Но успокойся: судьба снова переменится. Я заставлю ее перемениться!
Оба генерала промолчали. Они по-прежнему любили своего государя, но уже не верили в его звезду.
— Слушайте, — сказал Наполеон. — Вы знаете, что па Щатийонском конгрессе все мои попытки потерпели неудачу; все мои предложения с целью добиться мира были отвергнуты. Герцог Виченцский от моего имени соглашался на все, даже на унижения, на которые я был готов, чтобы избавить мою страну от дальнейших страданий; но союзники держались своего плана — выиграть время и дождаться моего поражения. Себастьяни, вы знаете, что из этого вышло?
— Ваше величество, поражение генерала Сен-При, взятие Реймса и ваше вступление в Эпернэ при криках освобожденного населения смутили императора Александра и его советников, как я уже вам докладывал; союзники в беспорядке отступили к Труа. После этого можно было надеяться, что переговоры будут наконец доведены до конца.
— Александр, — сказал Наполеон, иронически поджимая тонкие губы, — всякий раз, как мои солдаты переходили в наступление, начинал снова чувствовать ко мне свою дружбу, но тотчас становился опять надменен и неумолим, стремясь наказать Францию за то, что веду ее я, сын революции, — как только поток моих побед приостанавливался, подавая ему надежду… Так что известие о его поспешном бегстве, которое ты сообщил мне, Лефевр, могло показаться вполне точным. Ах, я ошибся! Я думал, что наконец наступит мир!
— Ваше величество, мои сведения были вполне точны, — печально возразил маршал, понимавший важность минуты. — Среди ночи третьего дня император Александр послал к князю Шварценбергу нарочного с приказанием немедленно отправить в Шатийон курьера: мир должен был быть подписан на условиях, предложенных французским Уполномоченным. Император австрийский при известии о вашем приближении тотчас приказал уложить багаж и бежал к Дижону с одним лишь офицером и с камердинером.
— Какое, однако, впечатление производит мое появление на моего тестя! — с улыбкой сказал Наполеон. — Я всегда подозревал, что у Франца не развиты семейные чувства. Но эти известия, такие точные еще вчера утром, сегодня уже не таковы. Скажите, Себастьяни, все, что вы знаете!
