Он к этому времени уже закончил университет, вернулся домой и теперь учился управлять фабрикой пианино, принадлежащей семье Дауд.
Билли снял ботинки, открыв ступни в дорогих тонких черных носках. Рия сказала, что под резиновые сапоги лучше надевать шерстяные носки, рабочие, чтобы нога в сапоге не скользила. Билли спросил, продаются ли у них такие, и сказал, что купит пару, если Рия их принесет. Потом попросил ее надеть эти носки ему на ноги.
Позже он признался ей, что это была хитрость. Ему не нужны были ни сапоги, ни носки.
Ступни у него были длинные и благоухали. Они дивно пахли мылом и чуточку – тальком. Билли откинулся в кресле, высокий и бледный, прохладный и чистый, словно сам вырезанный из мыла. Высокий точеный лоб, на висках уже залысины, волосы, поблескивающие, как мишура, сонные веки цвета слоновой кости.
– Очень мило с вашей стороны, – сказал он и пригласил ее на танцы в тот же вечер, – на открытие сезона в танцзале «Павильон» в Уэлли.
После этого они стали ездить на танцы в Уэлли каждую субботу, вечером. В будни они не встречались, так как Билли надо было рано вставать и идти на фабрику перенимать управление бизнесом (от матери, которая носила прозвище Мегера), а Рии приходилось вести хозяйство для отца и братьев. Ее мать лежала в больнице в Гамильтоне.
– Вон твой ухажер, – говорили девчонки, если они, например, играли у школы в волейбол, а Билли в это время ехал мимо на машине или если он попадался им навстречу на улице.
И у Рии по-настоящему подскакивало сердце – при виде Билли, его блестящих волос на непокрытой голове, его рук, небрежно, но, конечно же, уверенно лежащих на руле машины. Но сердце у Рии билось еще и оттого, что ее внезапно выделили из прочих, так неожиданно выбрали, наделив особым блеском, свойственным то ли победителю, то ли призу, раскрыли ее доселе скрытую ценность. Женщины постарше – даже совсем незнакомые – улыбались ей на улице, а другие, помоложе, с обручальными кольцами на пальцах, заговаривали с ней и называли по имени. По утрам она просыпалась с ощущением, что ей вручили великий дар, но за ночь он потерялся где-то в закоулках ее головы, и она не сразу вспоминала, что это.
Связь с Билли возвысила ее в глазах всего света, за исключением ее домашних. Этого, впрочем, следовало ожидать – для Рии дом и был местом, где тебя с гарантией опустят с небес обратно на землю. Младшие братья передразнивали Билли, изображая, как он предлагает их отцу сигарету. «Возьмите „Пэлл-Мэлл“, мистер Селлерс». И делали широкий жест воображаемой пачкой фабричных сигарет. Елейный голос и расшаркивание – у них Билли Дауд выходил каким-то нелепым идиотом. Они прозвали его Крокодил. Сначала Билли-Дилли, потом Билли-Дилли-Крокодилли, а потом просто Крокодил.
– А ну кончайте дразнить сестру, – говорил отец Рии.
И тут же сам брался за дело. Например, с деловым видом спрашивал:
– Надеюсь, ты не собираешься бросать работу в обувном магазине?
– А что такое?
– Да так, я просто подумал. Она тебе еще понадобится.
– Почему?
– Да чтоб содержать твоего хахаля. Когда его старуха помрет и он посадит фабрику на мель.
А Билли Дауд все это время говорил о том, как восхищается отцом Рии. Мужчины вроде твоего отца, говорил он. Которые так тяжело работают. Только для того, чтобы свести концы с концами. И ничего другого от жизни не ждут. И при этом они такие достойные люди, такие ровные со всеми и добросердечные. На таких людях стоит мир.
Билли Дауд с Рией и Уэйн с Люциллой уходили с танцев около полуночи и ехали в двух машинах на стоянку – площадку на самом конце проселочной дороги, на утесах над озером Гурон. У Билли в машине все время негромко работало радио. Он его никогда не выключал – даже если в это время рассказывал Рии какую-нибудь заковыристую историю. Его рассказы обычно касались студенческой жизни, вечеринок, розыгрышей и выходок, которые порой заканчивались в полиции. Во всех историях непременно фигурировала выпивка. Однажды кто-то спьяну блевал, высунувшись из окна машины, и то, что он перед этим пил, было настолько ядовито, что с облеванного места на борту машины слезла краска. Герои этих рассказов были незнакомы Рии, за исключением Уэйна. Иногда в рассказах мелькали имена девушек, и тогда Рия его прерывала. Билли за время учебы много раз приезжал домой с разными девушками, которые своей внешностью или одеждой, задорным или робким видом очень интересовали Рию. Теперь она обязательно должна была его расспросить. Это Клэр была в маленькой шляпке с вуалью и фиолетовых перчатках? Тогда, в церкви? А как зовут девушку с длинными рыжими волосами, в пальто из верблюжьей шерсти? На ней еще были бархатные сапожки с мутоновым верхом.
Билли обычно ничего этого не помнил, а если и начинал рассказывать о ком-то из девушек, то говорил порой нелестные вещи.
