Это была не шутка. Питер так никогда не шутил. Беа в ответ сказала что-то неопределенно-ободрительное. Но поняла – а может, поняла уже несколько минут назад, на дорожке у дома Ладнера, – что с Питером ей не по дороге. Ее больше не привлекало его добродушие, его благие намерения, занимающие его вопросы, его стремления. Все, что ей когда-то в нем нравилось и утешало, теперь в большей или меньшей степени обратилось в прах и пепел. И особенно – теперь, когда она услышала его разговор с Ладнером.
Конечно, она могла бы сказать себе, что это не так. Но подобное было не в ее натуре. Даже после многих лет добродетельной жизни это было не в ее натуре.
Тогда у нее были один-два друга, которым она писала (и в самом деле отправляла) письма, где рассматривала, разбирала и пыталась объяснить этот поворот в своей жизни. Она писала: «Мне очень не хотелось бы думать, что я побежала за Ладнером лишь потому, что он был груб и вспыльчив и чуточку дик, и еще потому, что у него на щеке было пятно, блестящее, как металл, в лучах солнца, падающих сквозь кроны деревьев». Ей не хотелось так думать, потому что именно так поступали женщины в дурацких дамских романах: при виде дикаря у них начинало чесаться кое-где, и прощай, мистер Простой-хороший-парень.
Нет, писала она, это не так. Но про себя думала – зная, что это очень непрогрессивно и просто неприлично с ее стороны, – что некоторые женщины, такие как она сама, вечно начеку: они выискивают безумие, в котором найдется место и для них. Ибо что такое жизнь с мужчиной, как не жизнь внутри его безумия? Безумие мужчины может быть совсем обычным, непримечательным – например, если он болеет за определенную команду. Но такое безумие будет недостаточным. Недостаточно большим – и оттого оно лишь озлобит женщину и лишит ее довольства жизнью. У Питера Парра, например, проявления доброты и веры в людей доходили до явного фанатизма. Но в конце концов, писала Беа, мне его безумие не подошло.
Что же предложил ей Ладнер – такое, что вместит и ее? Не только убеждение, что крайне важно изучать повадки дикобразов и писать яростные письма на эту тему в журналы, о которых Беа раньше и не слышала. Она имела в виду также и то, что ее научат жить в окружении неумолимости, отмеренных доз равнодушия, по временам похожего на презрение.
Так она объясняла свое состояние в первые полгода.
До нее были и другие женщины, которые полагали себя способными на то же самое. Беа находила их следы. Пояс двадцать шестого размера, баночка масла какао, причудливые гребенки для волос. Но Ладнер их всех выгнал.
– Почему ты их выгнал, а меня нет? – спросила она.
– У них не было денег, – ответил он.
Это была шутка. «Я каждый день просто животик надрываю от смеха». (Теперь она сочиняла письма только мысленно.)
Но в каком же состоянии она ехала в имение Ладнера посреди школьной недели, через несколько дней после их первой встречи? Ею владели похоть и ужас. Она не могла не жалеть себя, напялившую шелковое нижнее белье. У нее стучали зубы. Она презирала себя – рабыню собственных потребностей. Впрочем, она испытывала эти чувства не в первый раз и не притворялась, что испытывает их впервые. То, что с ней происходило сейчас, пока не сильно отличалось от прошлого опыта.
Она легко нашла нужное место. Хорошо запомнила дорогу. Она сочинила легенду: она заблудилась. Искала расположенный рядом питомник, где продают кусты, и заблудилась. Время года как раз подходило для высадки кустов. Но Ладнер работал на дороге перед участком – строил дренажную трубу – и приветствовал Беа так деловито, без удивления и неприязни, что она поняла: оправдания не нужны.
– Побудь тут, пока я не закончу, – сказал он. – Еще минут десять.
Для Беа ничто не могло с этим сравниться, ничто не горячило ей кровь так, как наблюдение за мужчиной, делающим тяжелую работу: когда он забывает о тебе и трудится с упоением, аккуратно и ритмично. В Ладнере не было ничего расточительного, лишнего – ни слишком большого роста, ни избытка энергии, и он уж точно не терял время на затейливые разговоры. Седые волосы были подстрижены очень коротко, по моде его далекой юности, – макушка отсвечивала серебром, как и металлически блестящее пятно на щеке.
Беа сказала, что согласна с ним по поводу школьников:
– Я работала замещающим учителем, и мне приходилось возить детей на экскурсии. По временам мне хотелось спустить на них собак и сбросить весь класс в отхожую яму.
Потом она сказала:
– Надеюсь, вы не думаете, что я приехала вас в чем-то убеждать. Никто не знает, что я здесь.
Он ответил не сразу.
– Наверно, вы хотите пройтись по участку? – спросил он, покончив с работой. – Хотите? Хотите, я для вас проведу экскурсию?
