— Монголы считают это выдумкой европейцев. По их представлениям — земля плоская и лежит на огромной черепахе. В середине твердь, и ее омывает море.
— А вдруг они правы? — задумчиво проговорил Рутилий.
— Насчет черепахи?
— Нет, насчет того, что завоюют весь мир.
— Завоевать можно. Но удержать — нет.
— Какое мне дело — удержат они или нет, если меня не будет! И моего сына. И мира нашего не будет. Потому что завоеванный Рим — это уже не Рим. Но они его не завоюют, — процедил сквозь зубы Рутилий, глядя куда-то мимо Элия. — Я этого не позволю. Запомни… Ты что-то хочешь сказать, Цезарь?
— Я должен дать присягу. Я и Квинт…
— Да, точно… Я и забыл. Хорошо, дай присягу на год[68], и тебя зачислят в центурию. И твоего соглядатая тоже.
— А ополченцы?
— Они тоже присягнут. Кто хочет сражаться. Таков закон Рима. И Содружества, кстати, тоже.
Он отыскал ее уже на пирсе. Она стояла в очереди — обычная богатая римлянка в прозрачной палле. Что ткань дорогая и расшита искусно, не каждый заметит. Но он заметил и, подойдя, тронул беглянку за руку. Летиция обернулась и глянула гневно. Потом узнала.
— Ты… — только и выдохнула.
— Тебе нельзя уезжать из Рима!
Летиция печально покачала головой. Она не могла остаться, зная, что Элий в Нисибисе. Она должна предупредить, вернуть, спасти.
Вер вынул из ее рук билет.
— Я поеду вместо тебя. А ты возвращайся. Все равно ты ничем не сможешь ему помочь. А я смогу.
Он увел ее с пирса и посадил в таксомотор. Она подчинилась и даже не стала смотреть, как отчаливает от пристани пятипалубный теплоход «Император Адриан».
А Вер, стоя на палубе и глядя, как растет полоска изумрудной воды между пристанью и бортом теплохода, вдруг ощутил пронзительную тоску. Почудилось ему, что никогда больше не увидит он Рима. Вер попытался прогнать нелепую мысль, но не получилось.
Когда стемнело, он поднялся с палубы и взмыл в воздух. Бессмертная «Нереида» мчалась за ним. Призрачные, они были невидимы для людей, как прежде гении. Но гении теперь на земле. Воздух пуст. Была миллионная рать — и пропала. Одна бессмертная «Нереида» мчалась на защиту Рима. Они держали курс,"как на маяк, на горящие огнями небоскребы Антиохии.
«Пока нет подтверждений, что варвары действительно осадили Нисибис». «Если Цезарь остается в Нисибисе, значит он хочет там оставаться, — заявил Руфин. — С такой охраной, как у него, Элий может не бояться нападения варваров».
Несколько дней монголы ничего не предпринимали. Клубилась над их лагерем пыль, кочевники пригоняли стада баранов и иные стада — связанных ободранных грязных пленников. Их число все росло. Люди верхом на мохнатых низкорослых лошадях гнали бывших крестьян и ремесленников, солдат и чиновников, не жалея ударов плетей. Рутилий с утра до вечера вглядывался в расположения противника, пытаясь обнаружить то, чего он больше всего боялся — пушки, достаточно мощные для того, чтобы пробить стены Нисибиса. Пушки подвезли — сначала семь, потом еще пять орудий — трофейная артиллерия. Сокрушить стены Нисибиса им было явно не под силу. Зато пленные прибывали с каждым днем. Кое-кто из горожан узнавал среди, несчастных беглецов, умчавшихся на авто перед тем, как закрыли ворота. Бедняги почти все попали в засаду.
Обрадованные столь удачной передышкой, солдаты отсыпались, а отоспавшись, осаждали кашеваров. Возле полевой кухни с утра увивалось несколько человек, выведывая, что же сотворит на обед толстенный, со щеками как у сурка пройдоха Африкан. Судя по запаху, обед обещал быть сытным.
— Лишку не готовь, — предупредил кашевара Ру-тилий, проходя мимо и принюхиваясь к аромату. — Нечего остатками собак приманивать.
— Когда это лишка оставалась? — обиделся Афри-кан. — Да еще мое жарево? — Стоявшие невдалеке гвардейцы дружно загоготали. — А собака у нас одна — Безлапка. — И он погладил красной лапищей приблудного пса по голове. Тот преданно лизнул вкусно пахнущую руку.
В давние времена солдаты стряпали себе отдельно каждый на своем костерке в личном котелке, покупая продовольствие на личное жалованье. Потом было время, когда офицерская элита принимала пищу в отдельном триклинии, даже если таким триклинием являлась драная походная палатка, а походные ложа представляли собой простые рамы, на которые кидали набитые соломой тюфяки. Но Третью Северную войну, когда все смешалось, когда рядом с сыном сапожника служил родственник сенатора, а паек был одинаково скуден и для солдат, и для легатов и сам император мог позволить влить в кашу лишь одну ложку оливкового масла, тогда пищу в когортах стали готовить в одном котле, и эта традиция осталась.
