– Мамочка, милая! Я больше никогда, никогда не буду!
– Никогда? – сквозь выступившие слезы спросила Наталья Витальевна с горечью. – Трудно поверить. Разве что поумнеешь и поймешь, что твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и деду, и маме твоей, которая папу уже утратила, а за деда трясется… Кстати, дед твой велел передать, что в наказание ты должна его где-то там в парке найти для разговора без свидетелей.
– Мамочка! Я ведь знаю, ты добрая-предобрая, а строгостью только прикрываешься… для виду. Я тебя поцелую и побегу, а Звездочка с Константином Петровичем пусть цветочки дедушкины польют! Или просто подышат их ароматом.
– Беги уж! Мы тут как-нибудь до обеда управимся. Обед я заказала на всех, скоро привезут.
Надя побежала в парк привычной дорогой. За усадьбой к пруду уходила аллея огромных, каждое со своей оградкой, деревьев. Конечно, здесь, на заветной скамеечке, и сидел, опершись подбородком о палку, ее дед с самой мягкой душой на свете!
– Дедушка! Вот я вас и нашла!
– А я и не прятался. Но велел тебе сюда прийти, чтобы поблагодарить.
– Меня? За что? Я думала, отругать…
– Ругать – это особо. А благодарить за коэффициент масс, введя который в формулу, ты показала, что подкоренная величина превращается в единицу и нет никакой относительности с нелепыми постулатами. Спасибо тебе.
– Это вам так Бурунов рассказал?
– Да, Константин Петрович, причем с восхищением! Говорит, ты тайну нуля открыла: не пустота он вовсе, а следствие реальных действий. Ретроспекция.
– Ну и ну! – покачала головой Надя. – Значит, он вам только про сомножитель сказал?
– Разве еще что-нибудь было?
– Было! И в этом самая главная тайна! Я назвала отношение масс «коэффициентом любви»…
– Как? Как назвала?
– «Коэффициентом любви», потому что ради своего чувства к Никите хотела с помощью этого коэффициента доказать, что звездолет исчезнет в другом масштабе времени и Никита ко мне не вернется, а потому не должен улетать.
– Вот так «коэффициент любви», с позволения сказать! – воскликнул, ударяя себя по колену, академик. – Да он у тебя «коэффициентом разлуки» стал!
– Почему «коэффициентом разлуки»? – почти сквозь слезы спросила Надя.
– Да потому что ты же сама и показала, как, будучи сомножителем подкоренной величины, он допускает любую сверхсветовую скорость движения, при этом отношение скоростей все равно умножается на нуль, и весь корень превращается в единицу. И это лишь ускорит отлет спасательного звездолета и станет еще одним доказательством моей безусловной правоты.
– В том-то и дело, дедушка, что вы правы только наполовину. Об этом вам и не сказал профессор Бурунов.
– То есть как это наполовину? – нахмурился академик.
– Вы правы только в том, что нельзя перенести неподвижного наблюдателя с большей массы на меньшую, скажем, с земного шара на летящего комара.
– Разумеется. Тебе хвала, что ты это убедительно доказала математически. Очевидное труднодоказуемо.
– Но в остальном прав Эйнштейн! Никому не превзойти скорости света, не будет у наших звездолетчиков, достигших субсветовой скорости, того же масштаба времени, как у нас с вами на Земле, тщетно их ожидающих.
– Это почему же, позвольте узнать? – грозно спросил Виталий Григорьевич, тяжело поднимаясь со скамейки.
– Дедушка, милый, не сердитесь на меня. Ничего я еще не доказала. Я только хочу ввести свой «коэффициент несчастной любви» не сомножителем, а слагаемым, притом со знаком минус.
– Похвальное намерение, – отдуваясь и сердито глядя вслед прошедшим мимо женщинам, он снова сел на скамейку. – Стало быть, пока что ты академика Зернова еще не раздела в научном плане донага и в Африку не пустила?
– Доказательств против вас у меня нет… пока…
– Пока? – снова нахмурился старый ученый.
– Да, пока… до появления факта, высшего и единственного авторитета в науке.
– Мудрые эти слова академика Павлова Ивана Петровича! Мудрые… Нынче научные деды для научных внучат неавторитетны. И правильно!
Академик оборвал себя и, привычно опершись подбородком о набалдашник прогулочной палки, задумался.
После долгой паузы наконец он сказал:
– Ты вспомнила про авторитет факта по Павлову, более обобщенно можно сказать о конечном авторитете природы во всяком вопросе! Без участия природы, видимо, задача решена быть не может. Ты как бы шла по кругу и пришла к начальной точке, где Эйнштейн ввел постулат непревосходимой скорости света. Я отверг этот постулат как недоказанный, сам доказательств противного не имея. А ты с чисто женским изяществом выразила наш спор лаконичным математическим приемом. И снова встал коварный вопрос: куда нулик поставить. И оказалась теперь ты перед искушением произвола, как и твои научные пращуры. Я сейчас мысленно корил себя, что сам до твоих выводов не додумался. А может, зря корил? Требуют они, как видим, согласования с матушкой-природой, с милостиво представленным ею фактом.