«Гимназист, чёрненький и худенький, робко вошёл, поклонившись у порога ярко освещённой столовой, и бросил по сторонам близорукий взгляд. Старичок, небольшой, лысый, с огромными бровями и белыми усами, торчащими щёткой на оттопыренных губах, вывел его из затруднения. Он приблизился к нему мелкими шажками, держа меж пальцами короткую дымящуюся трубку, хриплым баском заявил, что очень рад гостю, подвёл его к своей дочке и сказал:– Вот, Оля, рекомендую… Товарищ нашего Кости… Как вас?..»
I
Гимназист, чёрненький и худенький, робко вошёл, поклонившись у порога ярко освещённой столовой, и бросил по сторонам близорукий взгляд. Старичок, небольшой, лысый, с огромными бровями и белыми усами, торчащими щёткой на оттопыренных губах, вывел его из затруднения. Он приблизился к нему мелкими шажками, держа меж пальцами короткую дымящуюся трубку, хриплым баском заявил, что очень рад гостю, подвёл его к своей дочке и сказал:
– Вот, Оля, рекомендую… Товарищ нашего Кости… Как вас?
Гимназист, улыбаясь, шаркнул ножкой и сделал, для равновесия, жест свободной рукой.
– Николай Николаич Зарчинский, – произнёс он.
Оля кивнула ему русой головкой. Он подумал: «Кажется, я веду себя прилично», и, откашлявшись, хотя и не чувствовал в горле ни малейшей неловкости, сел.
Оля принялась за прерванную еду – за сыр и молоко.
– А вы что же насчёт даров сельской природы? – спросил старичок гимназиста. – С дорожки, с дорожки! Подкрепитесь!
Ноги Николая Николаича вежливо шаркнули под столом; улыбаясь, он возразил, что не хочет, потому что ест только раз в день; но чаю выпьет.
Прихлёбывая из стакана, он живо заинтересовался Костей, о котором старичок сообщил ему все необходимые сведения.
– Этакий он смешной! Прислал письмо, зовёт, а сам исчезает. Так на всю ночь уехал? У него ружьё есть? То-то наслаждается! На островах, должно быть, очень хорошо. Костёр горит, казанок кипит…
Но тут Николай Николаич забыл о своей аскетической привычке и стал набивать рот «дарами сельской природы».
Оля была прехорошенькая. Яркие губы её – чуть-чуть вздуты, нос, прямой и короткий, – тонко очерчен; а длинные ресницы придавали её глазам умное выражение. Ей, наверное, было пятнадцать лет. Николай Николаич с ней не заговаривал, обращая вопросы к старичку, который курил, добродушно пошучивая, и придавливал золу пальцем, по-солдатски. Оля сама первая заговорила с Николаем Николаичем.
– Вы в котором классе? Вместе с Костей?
– Нет, я в четвёртом, – отвечал гимназист. – Он на два класса ниже меня…
Николай Николаич откинулся на спинку стула, с серьёзным видом.
– Так какой же вы ему товарищ!?
– А, мы с ним друзья! Мы с ним даже тритонов ловили…
– Что-о?
– Ящерички такие водяные. Мы, знаете, завязали в рубашке рукава и потянули как неводом… Там, под Нежином, лужа есть… А вдруг едет Белобров… инспектор… Ну, конечно, обоим досталось… посидели в карцере…
Он смеялся и показывал зубы, крупные и белые.
Глаза Оли улыбались. Старичок тряс плечами, и его глаза, казалось, бросали из-под бровей, нависших как иней на деревьях ласковые лучи.
– Кто же рубашку снимал? – спросил он, держа во рту чубук.
Гимназист покраснел.
– Я.
Старичок рассказал кстати, как, во время похода, такой же способ, только при помощи другой части костюма, был употреблён его денщиком, Степаном. За ночь попался окунёк. Весь полк хохотал. Продувная бестия был этот Степан.
Оправившись от смущения, гимназист заметил, что на стол принесли блюдо жареных цыплят: красная рука горничной, с медными и серебряными кольцами на мозолистых пальцах, поставила возле него тарелку и положила ножик и вижу.
Жаль, что он объявил о своей воздержности! Цыплята – превкусная вещь. Но тут он вспомнил, что уже ел и сыр, и масло, и как только последовало приглашение, взял, не стесняясь, целого цыплёнка и съел.
После ужина из столовой перешли в гостиную. Гравюры, висевшие на стенах гостиной, изображали генералов в треуголках и белых рейтузах, на конях и пешими. Широкие кресла стояли у круглого стола, казалось, радушно раскрыв свои объятия, а диван сохранял позу сытого существа, которое не в состоянии сложить на животе коротеньких ручек и дремлет в сладостной истоме, уронив назад голову. В окна смотрела ночь.
«Вероятно, вареньем будут угощать… или хоть земляникой… с сахаром»… – подумал гимназист, заметив, что Оля шепчется со старичком у двери в следующую комнату, чёрную от темноты. Но девушка подошла к нему и спросила:
– Вы не хотите спать?..
– Я не хочу, – поспешил ответить Николай Николаич и любезно улыбнулся.
– Папа всегда ложится в десять часов… – заметила Оля, прислушиваясь к лаю собак. – Так что вы извините его…
– Помилуйте!.. Как можно… А вы когда?
– Как случится… – сказала Оля и села. – Папа! – крикнула она. – Ты иди себе… Спи уже. Ему тут без тебя постелют…
– Да, да… На боковую, дети! Розовых снов! – ласково проворчал старичок, уходя.
Николай Николаич встал, громко пожелал ему спокойной ночи и опять забрался на диван.
– Вы тут и спать будете… – объяснила Николаю Николаичу Оля. – Где ваши вещи?
– В передней…
– Подушка, одеяло?
– Нет, со мной, главным образом, труба…
Оля сделала широкие глаза.
– Какая?
– Телескоп, – ответил гимназист равнодушно, ероша на затылке волосы. – Для наблюдения за небесными светилами… Я её всегда с собою беру…
– Что же в неё видно?
– Всё… Горы на луне… Овраги… Звёзды так и бегут… Яркие-яркие!! Вы никогда не смотрели?
– Никогда.
Лицо Оли с ожиданием повернулось к нему.
– Покажете?
– С удовольствием… Сейчас.
Он выбежал из гостиной. Оля пошла за ним.
