Пахло солью, морем, гнильем и чаячьим пометом, а эти запахи, соединенные в одном месте, могли обозначать только одно: находилась я на корабле. Не просто в маленькой ободранной шлюпке, а на настоящем судне, нагоняющем страх на русалок, дельфинов и, надеюсь, на проходящие мимо пиратские фрегаты.
Сначала я попробовала пошевелить пальцами ног, затем вцепилась руками в провонявшие мышиной отравой простыни. Все это стало напоминать паранойю.
Где же я?
Только когда меня тряхнуло так сильно, что я приложилась головой, я решилась открыть глаза. Скажу так: лучше бы я этого не делала.
Про подобные каюты я была вдоволь наслышана. Иллюминатор с целехоньким стеклом, стоя перед которым капитаны обычно предпочитают наблюдать бурю, гром и прочую непогоду. Запасы выпивки – на случай необходимости. Сундуков пять с добром – это для обитающих здесь временно любовниц капитана. Во всяком случае, так на пиратском судне было заведено. Долго женщину рядом с собой держать нельзя – недаром главное правило любого моряка: поматросил – и бросил. Постоянная партнерша – это уже моветон какой-то.
В общем, говоря простым пиратским языком, это была каюта для особых гостей. Иногда, впрочем, под «особыми гостями» подразумевались и пленники, но эту мысль сейчас лучше не развивать, потому что мне уже хватило нескольких часов, проведенных в королевской тюрьме.
Качало корабль страшно. Громыхала привинченная стальными шурупами мебель, грохотали бутылки, опасно позвякивали всякие мелкие хрустальные побрякушки, свисающие с потолка. В такую непогоду, насколько я знала, пираты предпочитали запираться в общей каюте и прославлять Посейдона. Не знаю, где они набрались таких глупостей, что делать это надо непременно с выпивкой и пьяными драками, но традиция сохранилась и передалась, да что и говорить – жива до сих пор.
Чувствуя себя крайне разбитой, я собрала себя по частям и, качаясь, поднялась с твердой кушетки, кутаясь в колючий плешивый плед. В голове стоял совершенно невероятный гвалт, там же билась едва сохраняющая надлежащий вид посуда. Сейчас мне кажется, что пираты очень сильно промахнулись, когда решили капитанский сервиз на случай шторма гвоздями не прибивать.
За мутным смотровым стеклом мне с трудом удалось разглядеть бурлящую морскую пену, словно желе укрывающую сверху корж из грязно-бирюзовой воды. Та отчаянно билась в окно, периодически ударяясь об него с глухим отзвуком, словно тролль, решивший войти в харчевню, не пользуясь входной дверью. Зеленоголовые создания умом и сообразительностью не отличаются, а когда дело касается животных инстинктов – выпить! закусить! поговорить! – так вообще голову теряют.
Я покачнулась, но на ногах все же устояла. Понятия не имею, кто меня раздел, и надеюсь, что это хотя бы был Шел, а то, как представлю, что меня лапают волосатые пиратские руки, так снова думается, что прогрессирует морская болезнь.
Первым делом проверила стилет во внутреннем кармане притаившегося на спинке кушетки жилета. На месте. Сумка с рунами и прочей дребеденью – хоть и мокрая – тоже оказалась жива и даже в более-менее пригодном состоянии. Туда я заглядывать не стала: уж если стилет не тронули, то за непонятными закорючками на жухлой бумаге точно не полезут.
Шатаясь, я вылезла из каюты на крытую палубу и обомлела.
Если бы не совершенно невообразимый ливень, думаю, эта красавица с легкостью выиграла бы титул «Самая обаятельная и привлекательная пиратская шхуна». Бригантина была больше похожа на маленький поселок, нежели на корабль: всюду ютились надстроенные друг над другом входы, издалека кажущиеся крысиными норами. Кругом висела дохлая морская живность, кое-где сушилась пиратская униформа. Имидж имиджем, а мокрым вы ни одного пирата ходить не заставите.
Корабль качало так сильно, что я едва держалась на ногах, а сверху и снизу было все то же – вода. Она заливалась за шиворот, стекала по спине холодными струйками: и рубашка становилась такой липкой и холодной, что зубы стучали.
Я чувствовала себя абсолютно пустой – просто оболочкой для мертвой энергии. И сейчас, стоя на палубе самой громадной шхуны на свете, я понимала, что здесь я – никто.
В резиновых плащах прыгали, словно обезьянки, с мачты на мачту матросы, а на эзельгофте кто-то мелкий что было сил махал руками, подавая сигналы остальным.
Не то чтобы шторм такое уж страшное время для пиратов. Многие его очень даже любят и уважают, потому что считается, что таким образом Посейдон испытывает самых достойных. И если во время непогоды ничего не отвалилось и никто не утонул – это верный признак того, что морской владыка показал тебе задранный вверх большой палец.
Никто на меня внимания не обращал – думаю, им просто было не до этого. Мало ли гуляет по палубам красотки-бригантины некроманток во время бури?
