– Единственное, что приходит мне в голову… – неторопливо продолжил было доктор, но тут его, в свою очередь, тоже прервали. Через зеленую лужайку, между веселыми цветочными клумбами, шагал человек, одновременно крепкий и легкий в движениях, – это был Джон Дэлмон; он держал бумажку. Он был аккуратно одет, смуглое лицо было квадратно, как у Наполеона, а глаза очень печальны, так печальны, что казались почти мертвыми. Он был еще довольно молод, но черные волосы преждевременно поседели на висках.
– Я получил телеграмму из полиции, – сказал он. – Я телеграфировал туда вчера вечером, и они сообщают, что немедленно пришлют человека. Вы не знаете, доктор Эббот, с кем бы нам следовало связаться теперь? Может быть, с родственниками или кем-нибудь еще?
– Да, конечно, у него есть племянник, Верной Водри, – ответил старик. – Пойдемте, я дам вам адрес и… и еще кое-что расскажу о нем.
Доктор Эббот и Дэлмон направились к дому, и когда они отошли на достаточное расстояние, отец Браун проронил так, точно их и не прерывали:
– Итак?
– Как вы хладнокровны, – заметил секретарь. – Это, наверно, оттого, что вы привыкли выслушивать исповеди.
Вот и я тоже вроде бы собираюсь исповедаться. Конечно, когда такой слон подползает к вам сзади, как змея, то места для исповедальности уже не остается. Но раз уж я начал – буду продолжать, хотя в сущности эта исповедь вовсе и не моя. – Он остановился на мгновение, хмурясь и подергивая ус, а затем без предисловий заявил:
– По-моему, сэр Артур просто сбежал. И по-моему, я знаю, почему.
Последовало молчание, а затем он опять воскликнул:
– Понимаете, я в гнуснейшем положении: многие скажут, что я поступил гнусно. Я оказываюсь в роли доносчика и дряни, хотя, по-моему, я лишь выполняю свой долг.
– А вы будьте судьей, – веско ответил отец Браун. – Ну, так в чем же ваш долг?
– Роль моя неприглядна тем, что я вынужден наговорить на своего соперника, притом соперника счастливого, – горько проговорил молодой человек. – Только мне больше ничего не остается. Вы спросили о причинах исчезновения Водри. Я совершенно убежден, что эта причина – в Дэлмоне.
– Не хотите ли вы сказать, – спросил священник хладнокровно, – что Дэлмон убил сэра Артура?
– Ах, нет! – с неожиданной горячностью воскликнул Смит. – Тысячу раз нет! Ни в коем случае, что бы еще другое он ни сделал! Он-то никак не убийца. Лучшего алиби, чем у него, не придумаешь: его свидетель – человек, который его ненавидит. Мне ли клясться в любви к Дэлмону, но я могу заявить любому суду, что вчера он просто не мог ничего сделать со стариком. Мы были с ним вместе весь день; в деревне он купил сигареты, здесь курил их и читал в библиотеке – и больше ничего. Нет, по-моему, он преступник, но Водри он не убивал. Я даже больше скажу: именно потому, что он преступник, он Водри не убивал.
– Так, – терпеливо вставил священник, – и что же это значит?
– Видите ли, – отвечал секретарь, – его преступление совсем другое. И для успеха необходимо, чтобы Водри был жив.
– Понимаю… – задумчиво проронил отец Браун.
– Сибиллу Грей я знаю хорошо, и ее характер играет в этой истории важную роль. Это натура деликатная – в обоих смыслах этого слова: и благородная, и чувствительная.
Она из тех невероятно совестливых людей, у которых не вырабатывается защитной привычки или спасительного здравого смысла. Она почти до безумия чувствительна и вместе с тем совершенно лишена эгоизма. Жизнь у нее сложилась необычно: она осталась буквально без гроша, точно подкидыш, сэр Артур взял ее к себе и очень о ней заботился, что многих удивляло, потому что это, по совести говоря, мало на него похоже. Но накануне ее семнадцатилетия все разъяснилось, и она была потрясена: опекун сделал ей предложение. Дальше начинается самое необыкновенное в этой истории. Сибилле было откуда-то известно (я подозреваю – от старика Эббота), что сэр Артур в своей бурной молодости совершил преступление или, по крайней мере, очень неблаговидный поступок, из-за которого у него были большие неприятности. Не знаю, что там было такое. Но для девушки в нежном, чувствительном возрасте это превратилось в кошмар; благодетель стал в ее глазах чудовищем, во всяком случае, настолько, что не могло быть и речи о таких близких отношениях, как брак. То, как она ответила, до невероятия свойственно ей. С беспомощным страхом – и героическим бесстрашием – она сама, дрожащими губами, сказала всю правду. Она признала, что ее отвращение, возможно, болезненно; она созналась в нем как в тайном безумии. К ее удивлению и облегчению, он принял отказ спокойно и учтиво и больше, по-видимому, к этой теме не возвращался. А последующие события еще больше убедили ее в великодушии старого опекуна.
