— Допустим, — заметил Нефедов. — Но, как премьер, он очень многое знал. Например, незадолго до своей смерти он получил из Англии письмо с разоблачениями операций всего картеля, не только «Любберса». Письмо, как сообщают ваши газеты, было передано им Фредериксон, а потом исчезло. Вспомни: исчезает на катере в море сотрудник лаборатории ВВФ, погибает глава целого отдела контроля над военным экспортом, наверно, были и другие исчезновения, смерти, убийства. И Норден о них знает, дело с торговлей оружием начинает подступать, можно сказать, к самому его порогу. А тут еще данные о связях каких-то фирм с мафией. Согласись, тут есть от чего волноваться. Он читает твои папки и вдруг понимает: то, что он считал относительной тайной, уже широко известно. И он решается на какие-то шаги…
— Теперь уж вы, дорогой мэтр, начинаете фантазировать, — иронически заметил Йонсон. — Я согласен с тем, что Нордена могли убить из-за каких-то дел, связанных с торговлей оружием. Но нам до этого никогда не добраться. А кроме того, и это самое важное: зачем ему надо было брать с собой копии папок? Думаю, надо все же идти от этого факта.
— Не будем спорить. Я только излагаю возможные версии, — вновь заговорил Нефедов. — Перейдем к версии номер три. То, что американские, японские, а возможно, и другие фирмы скупают акции ВВФ, — это установлено. Что так сильно привлекает американцев и японцев к этому концерну? Интерес есть, и, в чем он заключается, мы можем попытаться установить.
— А как это связано с моими папками? Там нет ровным счетом ничего о скупке ВВФ! — возразил Йонсон.
— Так уж и ничего? — перебил его Нефедов. — Смотри: пропал сотрудник лаборатории ВВФ, занимавшийся акустическим оборудованием. А интересуются акциями концерна какие-то фирмы в Калифорнии, связанные с акустическим оборудованием. Американец Карл Питерсон становится первым иностранным директором ВВФ, и он тоже имеет отношение к акустическому оборудованию. Думаешь, это не могло взволновать Нордена?
— Могло, — отвечал Йонсон, — при непременном условии: Норден знал, что Питерсон — американец и что он интересуется акустикой. Но на этот счет в папках никаких данных нет.
Нефедов задумался. Версий было немало, но надо было выбрать одну: либо наркобизнес, либо контрабанда оружием, либо акустическое оборудование. Не все сразу.
— Гарри, — сказал он, — дело может оказаться еще более серьезным, чем мы думаем. Но надо выяснить некоторые подробности. Например, чем занимается фирма «Кальмар», расположенная под Сан-Франциско. От этого может зависеть разгадка. Сам я в Калифорнию поехать не могу. Американские власти заперли нас в Нью-Йорке. Но если бы ты съездил в Сан-Франциско и заодно навестил «Кальмара» у него дома, было бы очень кстати. Разве у нас нет в этом месяце мероприятия в Беркли?
— Есть, — отвечал Йонсон. — Там очередной семинар. А почему вас интересует именно «Кальмар»?
— Сдается мне, что он имеет прямое отношение к твоим папкам. Кстати, хочу еще раз предупредить тебя об опасности. Будь очень осторожен. Не лезь на рожон.
И еще один совет: с теми, кто тебе рекомендовал контакты в Италии, будь особенно осмотрителен. Им не надо рассказывать о твоей поездке в «Кальмар».
Когда Оле входил в ее кабинет и она была одна, лицо ее светилось радостной улыбкой. Хотя все их разговоры носили исключительно деловой характер, она явно выделяла его из числа своих коллег. Он был достаточно высокого мнения о своих способностях, но не переоценивал их и не считал, что его успех зависел целиком или главным образом от них. Интуиция подсказывала ему, что тут замешаны чувства, но это проявлялось лишь в особой доверительности, которая сложилась между Патрицией и Оле. Его ведомство все больше превращалось в особый аппарат при премьер-министре и выполняло почти исключительно ее поручения. Нильсен и его люди постепенно оттеснялись. Если при Нордене Алекс Нильсен был чем-то вроде «второго я» премьера, то теперь он должен был довольствоваться положением высокопоставленного секретаря, руководителя канцелярии, через которую шел поток рутинных бумаг, встреч, приемов. Нравилось ему это или нет, в поведении его это никак не проявлялось. Нильсен стал еще любезнее и услужливее. Коллеги подшучивали (разумеется, за его спиной): «Алекс не хочет пополнять ряды мужчин-шовинистов, дорого заплативших за недооценку Патриции».
Доверительные отношения нравились Бернардсену. Он быстро вошел в роль особо доверенного человека, который мог видеть премьера практически в любое время и которого она выслушивала неизменно с внимательной благосклонностью, хотя откровенность и прямота не были стилем ее министров.
Но сегодня Оле явился по ее срочному вызову и, войдя, не увидел обычной улыбки. Это не испугало его, скорее расстроило. Патриция находилась в весьма редком для нее состоянии сильного раздражения. Лучше всего молчать и дожидаться, что она сама скажет. Взгляд ее был задумчивым и суровым.
— С утра приходил американский посол, — сказала она хрипловатым голосом. — В старые добрые времена рыцарей и мушкетеров я попросила бы тебя убить его.
