– Штром, – поправил его дядя. – В Германии эту фамилию надо произносить через «ш». Штром. Иначе все сразу раскусят, что ты англичанин. Отныне ты Харрисон Штром, запомнил?
– Да, пап, – кивнул Хол, вдруг понимая, что немного преобразился и внутренне.
Выйдя из парикмахерской, они взяли такси и поехали на квартиру Кратценштайнов, которая находилась где-то там же, в Берлине. Дядя Нэт дал таксисту адрес и в последний раз предупредил своего племянника:
– Учти, Хол, как только переступим порог их дома, назад пути уже не будет. Отец и сын Штромы имеют честь представиться семье Кратценштайн по случаю похорон их родственника. Как-то примерно так. Ты меня понял, сын? Понял?
– Да, пап, – чётко ответил Хол, но всё равно почувствовал в душе лёгкий холодок перед неизвестностью.
– Отлично! Вот мы и приехали.
Такси остановилось перед самым фасадом большого импозантного шестиэтажного здания с балконами. Дядя и племянник вышли из машины и остановились на мощённой камнем площадке перед высокими дубовыми дверьми.
– Ну что, Харрисон, готов?
– Да, пап.
Дядя Нэт нажал на кнопку рядом с фамилией Кратценштайн, и дверь автоматически отворилась. За ней открывался огромный мраморный вестибюль с широкой и тоже мраморной лестницей посередине и шахтой лифта сбоку. Шахта представляла собой четырёхгранную решётчатую трубу, отделанную кованым металлом и бронзой. Внутри её уже слышалось мерное гудение: лифт спускался.
Вскоре из лифта вышла высокая и прямая как палка женщина средних лет в строгом тёмном платье и с убранными на затылок волосами. Вероятно, служанка или воспитательница детей.
–
–
– Добро пожаловать, – сказала женщина по-немецки и попросила следовать за ней.
На лифте они поднялись на четвёртый этаж и снова остановились перед высокой дубовой дверью, такой же, как и на входе. Женщина открыла дверь и пригласила их проходить вперёд. Хол был очень большой, с высокими потолками и картинами по стенам. В него выходило несколько дверей. Одна была приоткрыта, и оттуда навстречу слегка оробевшим гостям плыли унылые звуки пианино. Проходя мимо, Хол мельком заглянул в эту комнату и увидел белобрысого мальчика, одетого во всё чёрное. Тот играл какую-то очень меланхолическую пьесу. Это, должно быть, Герман, младший сын покойного Александра, подумал про себя Хол.
Услышав в коридоре шаги, Герман перестал играть и повернул голову. Вокруг его больших глаз были отчётливо видны тёмные круги. Хол поднял руку, намереваясь поприветствовать родственника, но тот не ответил и продолжил играть.
Через коридор их провели в комнату размером, как показалось Холу, с их школьный актовый зал, с такими же большими и светлыми окнами. Под стать залу был и стол, за который вполне мог усесться целый класс. Стены этого помещения были частично голыми, стилизованными под старинную кирпичную кладку, и частично увешаны большими полотнами, только уже не старинными, а довольно современными, модернистскими, в которых Хол совершенно пока не разбирался.
Когда они с дядей вошли в эту комнату, навстречу им с одного из диванов поднялась высокая красивая женщина с мягкими русыми волосами, большими синими глазами и лёгкими веснушками на лице. На ней было чёрное шифоновое платье в знак траура.
– Спасибо, Лина, – сказала она служанке.
Та сделала книксен и ушла.
Хол сразу понял, что это и есть мама Германа. Она же вторая жена покойного Александра, которая жила с ним в Берлине, в то время как первая жена, Берта, оставалась жить в замке. Да, точно. Но пока он это всё вспоминал, дядя Нэт уже поздоровался.
–
– О нет, давайте лучше говорить по-английски, – улыбнулась фрау и протянула дяде Нэту руку. – Я им владею в достаточной мере. Да, и зовите меня просто Клара. А вы, должно быть, Харрисон? – Она повернулась к Холу: – Здравствуйте, Харрисон! Вольфганг предупредил меня, что вы не говорите по-немецки. Тогда уж заранее простите нас, когда мы иногда будем говорить меж собой.
Хол слегка покраснел, но больше оттого, что успел забыть, кто такой Вольфганг. Хотя тут же и вспомнил: да это же их барон!
– Вы на чём-нибудь играете, Харрисон? – спросила Клара. – У Германа сейчас как раз урок музыки.
Хол опять слегка покраснел. Он хотел сказать, что скорее играет
– Это очень любезно с вашей стороны, что вы пригласили нас на обед. Мой сын Харрисон впервые в Германии и впервые встречается со своими немецкими родственниками. Жаль только, что это случилось по такому прискорбному поводу. Примите мои соболезнования, фрау Кратценштайн.
– О! – Лицо Клары на миг исказила гримаса боли. – Благодарю. Вы ведь знаете, что мой дорогой Александр… – И её глаза наполнились слезами. – Нет, не могу больше говорить. Иначе я снова начну плакать, а лицо и так уже всё опухло. Наверное, я теперь выгляжу как…
