Второй день слушаний по делу Шахманского начался с допроса свидетеля защиты – художника Раздольского. Модест Бенедиктович частично подтвердил показания Перетягиной. Однако и он не избежал участи предыдущих очевидцев, подвергнутых перекрестному допросу. Государственный обвинитель вел себя с ним довольно жестко:
– Отчего вы так уверены, что видели подсудимого и горничную Перетягину именно между половиной шестого и шестью? У вас были с собой часы?
– Нет, часов у меня не было. Просто водяная лилия начинает закрываться между пятью и шестью часами. А в тот момент она спряталась только наполовину.
– Вы, господин художник, натурфилософию тут не разводите! Здесь вам не урок ботаники, мы, знаете ли, люди образованные… Не было часов, так и говорите, что не знаете, который был час, – возмутился прокурор.
– Заявляю протест, – адвокат привстал с места. – Господин обвинитель оказывает давление на свидетеля защиты и вольно трактует его слова, что является недопустимым.
– Протест принимается, – посоветовавшись с коллегами, заключил судья.
– Когда вы ушли из сада? – поинтересовался Клим Пантелеевич.
– Около шести.
Раздольский был последним свидетелем, и суд перешел к своей заключительной части. Но тут открылась дверь, и судебный пристав долго с кем-то препирался. Увидев это, председательствующий осведомился:
– Что там за шум?
– Ваша честь, тут городовой и какая-то барышня, просят передать господину Ардашеву два конверта.
Из-за двери показалось лицо Варвары – экономки Ардашева. Увидев Клима Пантелеевича, она улыбнулась и кивнула, подав условленный знак. Рядом с ней мелькнула форменная фуражка городового.
– Ваша честь, это очень важная для меня информация. Разрешите ее получить, – попросил адвокат.
– Извольте, – распорядился председательствующий.
Пристав тотчас же передал Ардашеву оба письма. Клим Пантелеевич незамедлительно вскрыл корреспонденцию и прочел. По его лицу пробежала легкая тень удовлетворения.
– Итак, судебное следствие считаю законченным. Суд переходит к прениям сторон. Слово предоставляется обвинению.
Филаретов поднялся, внимательно обвел взглядом зал и, выдержав пятисекундную театральную паузу, разразился страстной речью:
